Чайка — немножко ребёнок. И дети умеют радоваться здесь и сейчас. Интервью с Ниной Дашевской
Нина Дашевская — современная российская писательница и музыкант, автор книг для детей и подростков. Родилась в 1979 году в Твери, где окончила музыкальное училище, а затем — Московскую государственную консерваторию имени П. И. Чайковского по классу скрипки. Работала скрипачкой в Государственном академическом камерном оркестре России и в оркестре Детского музыкального театра им. Н. И. Сац. По сей день музыка остаётся сквозной темой её литературного творчества.
Нина написала более 20 произведений, среди них — «Скрипка неизвестного мастера», «Я не тормоз», «Около музыки», «Вилли», «День числа Пи», «Тео — театральный капитан», — и получила множество премий в области детской литературы, в их числе — «Книгуру», «Новая детская книга», Международная детская литературная премия имени В. П. Крапивина, Всероссийская литературная премия имени С. Я. Маршака.
Кроме того, Нина — номинант на соискание премии памяти Астрид Линдгрен и обладательница Почётного диплома IBBY. Её книги внесены в Почётный список Международного совета по детской книге и регулярно входят в Международный каталог The White Ravens («Белые вороны»); по её произведениям поставлено более 10 спектаклей, а сами они переводятся на литовский, украинский, китайский, итальянский и арабский языки.
К Дню города в детской редакции вышла книга Нины Дашевской с иллюстрациями Кати Ильюшенко — «Петербург — город чаек». В этом интервью — о том, как чайка обрела свой голос через ветер, почему документальные вставки понадобились, чтобы удержать баланс, и как устроен город, в котором хочется ходить пешком и замечать трещины в асфальте в виде улыбки. Нина рассказывает о ритме «перелётов» между точностью и легкостью, о том, зачем писателю ничего не делать, и признаётся в любви Петербургу, людям, которые его построили, — и чайке Грише, которую теперь ждёт с Балтийского завода.
— Помните ли вы момент, когда чайка «заговорила» — и стало понятно, что у неё есть свой голос?
— Я довольно долго не могла начать, взяться за текст. И первым был написан как раз самый первый разворот — где ветер. Так что «заговорила» чайка через ветер.
— В книге есть особый ритм: художественный текст сменяется фактическими вставками. Это было изначальной идеей или вы пришли к этому как к способу удержать баланс?
— Сначала книга должна была быть только чайкина. Но становилось всё сложнее рассказывать и объяснять её голосом все подробности, идея с «подслушиванием у экскурсоводов» показалась мне натянутой. Так у нас появился второй герой — человек, который знает чуть больше.
— Рефрен «Что может быть лучше...?» звучит почти как дыхание книги. Это интонация детского восприятия или ваш способ задать философский ритм?
— Сначала это само получилось, можно сказать, вырвалось у чайки — а потом показалось хорошим рефреном. Чайка — немножко ребёнок. И дети умеют радоваться здесь и сейчас: смотри, как красиво! У взрослых же с возрастом приходит: да, но... Мне хотелось через чайку вернуть это ощущение прекрасности мира здесь и сейчас.
— Как вы писали эту книгу: последовательно, как маршрут, или «перелётами», возвращаясь к разным местам?
— Сначала то, что было проще, — что-то получилось сразу, без усилий. А где-то было очень сложно; например, с дамбой мы вместе с редактором помучились. Потому что «Комплекс защитных сооружений Санкт-Петербурга от наводнений» звучит невероятно громоздко, хотя и правильно. И вот этот баланс — между точностью и легкостью — иногда требовал большой работы.
|
|
— Есть ли у вас ритуалы письма — время дня, место, музыка или, наоборот, полная тишина?
— Нет; это может быть любое место. Главное — чтобы никто не мешал. Это может быть дома, а может — и где-то в городе, и в поезде, и в самолёте, и в другом городе тоже. Главное — сначала ходить, потом писать. Я очень часто «выхаживаю» текст, но это не ритуал, это способ работы.
— С чего обычно начинается текст: с образа, фразы, интонации?
— Тут у меня стояла конкретная задача, это непривычная для меня работа. Поэтому приходилось крутить разные слова вокруг уже готовой картинки, известного места. Если я читаю пятую статью про Дом Бака и смотрю картинки — это я ещё работаю или уже прокрастинирую? Очень часто проваливаешься, читаешь-читаешь тоннами, а написать нужные две строчки не можешь. Тут всё же лучше ходить ногами, чем читать. Когда идёшь — уже некуда деваться, думаешь словами.
— Вы больше доверяете первому импульсу или любите долго редактировать и «дошлифовывать» текст?
— Первый импульс невероятно важен. Первые рассказы у меня часто выходили вообще почти без редактуры, сейчас — всё больше приходится возиться, мне стало всё не нравиться. Но в таком тексте, как «Чайка», импульсом не обойдёшься. Нужно довольно много прочесть об этом месте, подумать — чтобы потом найти именно те три слова, которыми чайка это место опишет.
— В книге очень много воздуха, ветра, движения. Как вы это «делаете» на уровне языка?
— Ой, тут я просто радуюсь, что это получилось. Ветер вообще очень на меня хорошо действует; у нас в городе много ветра, так что, можно сказать, он сам себя пишет. Если это видит и читатель — то отлично.
— Есть ли у вас свои приёмы, чтобы передать скорость, высоту, полёт?
— У меня вообще плоховато с приёмами, всё на уровне интуиции. Мне сложно объяснить, что я делаю. Кажется, как только что-то объясню — перестанет получаться. Как только я понимаю, что это приём — он больше не работает, выглядит искусственно.
— Можно ли сказать, что сама структура книги — это полёт: с ускорениями, зависаниями, сменой высоты?
— Как красиво! Я рада, что так получилось — хотя такой идеи не было у меня в голове. Со структурой у меня всегда сложно, и тут большое спасибо художнице Кате — книжка с самого начала была уже во многом структурирована. И, конечно же, редактору.
— Как вы решаете, где текст должен быть поэтическим, а где — почти документальным?
— Тут как раз всё просто: чайка у нас отвечает за эмоции, а человек — за документальность. Но всё-таки хотелось, чтобы и человек не был «Википедией», и чайка не просто летал и орал «как красиво!» (хотя иногда ему этого очень хотелось).
— Вы родились в Петербурге или этот город стал для вас «своим» позже?
— Мой родной город — Тверь, между Петербургом и Москвой. Мимо проезжали поезда, и всегда казалось — как здорово, вот кто-то едет в Москву или в Питер. Потом я бóльшую часть жизни жила в Москве. Но сейчас переехала в Петербург, и это было одно из лучших решений в жизни. Очень ощущаю тут себя «дома», хотя — как будто здесь это надо особенно заслужить. Да, поначалу я смутилась, когда мне предложили работу над такой книгой, — ведь я не коренной петербуржец, живу тут не так давно. А здесь так много прекрасных писателей! Но всё-таки Катины картинки и сама идея книги так меня зацепили, даже заворожили, что довольно быстро не захотелось эту работу никому отдавать (простите меня, коллеги-петербуржцы).
— Какой у вас личный Петербург — не из книги, а «для себя»?
— Очень похож на тот, что в книге. Я пешеход, и люблю ходить. Главное для меня тут — вода; всё, что рядом с реками, маршруты вдоль рек, через реки — и выходы к морю (да, я называю и чувствую залив морем). Но и забежать в чужую парадную, сфотографировать лестницу или двор-колодец — это я тоже очень люблю.
|
— Есть ли место, куда вы возвращаетесь, когда нужно перезагрузиться?
— Просто вдоль воды, у воды. А прямо конкретные места не буду сдавать, оставлю себе.
— Был ли момент, когда вы вдруг увидели город по-новому — и это стало частью книги?
— Наверное, ещё раз нужно сказать, что книга изначально была придумана художником. Поэтому скорее наоборот: были места, которые мне открылись через книгу. Например, двор на Галерной — никогда его не знала, не приходило в голову зайти в эти суровые ворота. А двор оказался волшебным! Но — зимой я несколько раз приходила туда к закрытым дверям и испугалась: нужно ли нам переделать в книге тот факт, что калитка открыта? Но сейчас я опять вижу её открытой. Ещё новые для меня места — это обсерватория в Пулково, ЦНИИ РТК (проезжала мимо, но не знала, что это) и ферма Бенуа. Кажется, всё остальное до книги было пройдено ногами.
— Изменился ли ваш собственный маршрут по Петербургу после того, как вы её написали?
— Мои рабочие маршруты разнообразны, меня зовут в разные школы, на разные мероприятия — всегда радуюсь возможности пройти какой-то новый маршрут пешком. Так совпало, что вместе с книжкой у меня появилось постоянное место работы и регулярный еженедельный маршрут через семь мостов — с Васильевского острова на Обводный канал, в школу «Культурама». Но и другие новые маршруты множатся. Наверное, верным будет сказать, что мы с книгой шли параллельно: что-то вытекало из моих хождений, что-то, наоборот, выстраивало новые маршруты.
|
— В книге чувствуется тема сосуществования: люди, птицы, город, вода. Это осознанная идея или она выросла сама?
— Это идея художницы и издателя, так что мне она досталась готовой. Но я так и зацепилась за эту книгу, потому что здесь чувствую абсолютное совпадение.
— Это книга больше про Петербург или про способ смотреть на мир?
— Любая книга — способ смотреть на мир. Но тут — именно Петербург. В другом городе книга была бы другой.
— Можно ли назвать её путеводителем — или это скорее приглашение к личному маршруту?
— Думаю, можно использовать и так, и так. Читатель всегда прав: как хочет, пусть так и читает. Если ему откроются какие-то новые места или удастся взглянуть на знакомые пространства новыми глазами — значит, у нас всё получилось.
|
|
— В финале вы обращаетесь к читателю с предложением составить свою карту. Это важная для вас мысль?
— Для меня вообще важная мысль — обращать внимание на место, где живёшь. Иногда люди этого не замечают. В любом городе я спрашиваю людей на встрече: куда бы вы повели своего гостя? Как провели бы экскурсию в своём городе? Не обязательно по историческим местам, можно просто: вот клён, под ним мы нашли ежа. Вот тут смотри, трещина в виде улыбки. Из таких мелочей каждый складывает свой собственный город. Посмотреть на него лишний раз пристально, составить свой путеводитель — очень меняет картину мира. Делает жизнь наполненной. И это не только про петербуржцев. Замечали — после поездки в один и тот же город люди выкладывают совершенно разные фотографии? Тут дело не в том, что кто-то не умеет, а у кого-то лучше. У всех — разное. Само это внимание к деталям делает жизнь богаче.
— Кем вы мечтали стать, когда вырастете?
— Не мечтала. Мне нравилось быть тем, кто я есть. Хотя, конечно, хотелось вырасти — потому что это возможность многое выбирать самому, свобода. Я ходила в музыкальную школу, но мысль, что я могу стать артистом оркестра, пришла в голову только на втором курсе училища. Это была слишком особенная профессия, чтобы стать моей. Про писательство даже не говорю. Когда меня спрашивали в детстве — отвечала, что хочу быть школьным учителем, потому что это была понятная, знакомая мне профессия. Как ни странно, сейчас так и получилось.
— Что вам нравилось делать в детстве больше всего?
— Ничего. Это очень крутое занятие — ничего не делать! У нас сейчас дети безумно заняты, и им не хватает времени просто подумать, побыть нигде. Именно на пустое место приходят свои мысли. Хотя на самом деле больше всего я любила читать и ходить. И сейчас люблю.
— Какая книга была самой любимой в детстве?
— Практически все. Я читала всё подряд, мне нравилось в моменте всё, что я читаю. Про пионеров, фантастика, жизнь замечательных людей. Потом меня стали спрашивать — и я стала отвечать, что «Журавлёнок и молнии» Крапивина был важной книгой. А ещё — «Застава на якорном поле», её печатали в журнале, и она собиралась как пазл, по частям. Но это всё же не «любимая книга детства», а две из большого количества любимых.
— Что бы вы сказали себе маленькой?
— Записывай! Сейчас жалею, что не вела дневников. А многие хорошие детские авторы опираются на свои записи из детства.
— Есть ли в образе чайки что-то от вас самой?
— Во всех моих героях, конечно, есть часть меня. Но никто из них — не полностью я.
— Кому вы на самом деле признаётесь в любви этой книгой?
— Городу, конечно. Это очевидно. Но и людям, которые строили этот город, которые и есть город (всё же пустой город без людей меня не очень привлекает). И ещё — пока я писала книгу, у меня появился знакомый — чайка Гриша. Зимовать он уходил на Балтийский завод (именно уходил или уплывал — Гриша не летает), так говорили рыбаки, которые были с ним знакомы второй год. Жду — вернётся ли он и узнаю ли я его? Меня он узнает, потому что — как выяснилось — чайки людей помнят отлично, а я уже не так сильно меняюсь. А он должен как раз переодеться во всё белое. Гриша, возвращайся!
Олеся Фокина