Потопы, которые мы пережили, сильнее нашей способности плыть. Интервью с Бахтияром Али
В мае в NoAge выйдет книга «Последнее гранатовое дерево» Бахтияра Али, в которой описаны десятилетия конфликтов на севере Ирака — родине курдского меньшинства страны. Курды Ирака, проживающие преимущественно на севере, восстали против Саддама Хусейна в 1980-х годах. Конфликт продолжался несколько лет и достиг пика жестокости во время анфальской кампании иракской армии, приведшей к химической атаке на Халабджу в 1988 году. В 1990-х вспыхнул внутренний конфликт между Демократической партией Курдистана (ДПК) и Патриотическим союзом Курдистана (ПСК).
Роман «Последнее гранатовое дерево» в переводе Александры Глебовской — философское суфийское повествование, передающее боль, насилие, несправедливость и трагедии курдского народа через темы любви, дружбы и жертвенности — через клятвы и обещания, погребённые под гранатовым деревом. Роман был написан на курдском языке и опубликован в 2002 году.
Бахтияр Али — один из самых известных современных курдских писателей. Он родился в 1966 году в Сулеймании на севере Ирака. Его занятия геологией прервались после того, как он был ранен во время студенческой демонстрации против режима Саддама Хусейна в 1983 году. В 2014 году он был удостоен новоучреждённой литературной премии имени Шерко Бекаса, а в 2017 году — престижной премии Нелли Закс. На сегодняшний день он автор 13 книг — шести романов и нескольких сборников прозы и стихов.
Читайте интервью, в котором Бахтияр Али рассказывает о переводе с курдского, писательском долге и символе гранатового дерева.
— Признан ли сегодня курдский роман в арабском мире или в переводе?
— Нет, к сожалению. Между восточными языками почти отсутствует культурная коммуникация, а внутрирегиональный перевод развит очень слабо. Перевод романов требует выдающихся способностей и глубокого знания языка, и, насколько мне известно, нет ни одного арабского, турецкого или персидского писателя, который мог бы читать курдский текст.
Существует множество препятствий, но главное — у нас нет того, что я бы назвал «восточным самосознанием». На Западе развито коллективное культурное самосознание в искусстве и литературе. Существует общее понимание ценности культурного продукта перед лицом цивилизационных конфликтов. Запад противостоит «Другому» как единая культурная система. На Востоке же узкий национализм и религиозные взгляды разобщили людей — даже в той боли, которая у них общая.
Эта взаимная ненависть и страх создали опасную и постыдную дистанцию между культурами региона.
Есть лишь немного образованных курдов, готовых или способных переводить на арабский язык. И речь не только о переводе моих книг — важно формировать понимание ценности культурного обмена как основы общего самосознания. Внутрирегиональный перевод — единственный способ преодолеть эту пропасть.
Я высоко ценю труд переводчика Гассана Хамдана, который неустанно переводит современную иранскую, афганскую и курдскую литературу на арабский.
— Ваш роман «Последнее гранатовое дерево» стал первым курдским романом, переведённым на немецкий. Он был переведён на другие языки?
— Да, он переведён на немецкий, итальянский, французский, фарси и английский.
«Последнее гранатовое дерево» — это история борьбы курдов сначала под властью Саддама Хусейна, а затем — в условиях внутреннего конфликта. Но читатель не просто узнаёт об этих событиях — он проживает их через философское суфийское повествование.
— Способны ли люди подняться над болью и страданием и жить философской жизнью, как ваши персонажи?
— Я не игнорирую влияние исторических обстоятельств на человека и не рассматриваю страдание как некое метафизическое наказание. Катастрофы, пережитые нами на Востоке, напрямую связаны с тем, как мы понимаем свободу, Бога и другого человека.
Меня интересуют дух эпохи, атмосфера и катастрофа, порождённая властью, национализмом и упрямым расизмом.
Эта атмосфера жёсткая и агрессивная — я называю её «восточным фашизмом» в противопоставление западному. Это не конкретная историческая эпоха, а разрушительное состояние общества, проявляющееся в разных политических формах.
Писатель должен воплощать эту катастрофическую среду, не замыкаясь на конкретных идентичностях. Роман — это точка встречи исторического и экзистенциального опыта, коллективного и индивидуального сознания.
Я не стремлюсь писать чисто повествовательные тексты или тексты, основанные лишь на красоте языка. Отделять роман от философии — опасно.
Роман — это пространство, где обычный человек может философствовать. Философия — поле философов, а роман — поле людей.
Также нельзя отделять политическую катастрофу от экзистенциального кризиса. Политический кризис всегда является моральным и философским кризисом. И преодолеть его невозможно, не преодолев разрушительные идеи, которые его породили.
— В романе миф и фантазия переплетаются с реальностью. Люди создают миф, чтобы выжить?
— Мифическое измерение связано с реальностью. Чистый реализм не способен выразить скрытые и тёмные стороны мира, так же как не способен выразить силу воображения.
Фантазия помогает приблизиться к вытесненной или скрытой реальности. Легенда — это не бегство, а способ оживить недосказанное.
Гранатовое дерево в романе — символ желанного мира, нормальной жизни, которая кажется недостижимой. Отсутствие спасителя заставляет людей полагаться на себя и брать ответственность.
Я считаю, что жертвы должны защищать друг друга. Единственное, что остаётся, — это человеческое обязательство.
Трагедия в том, что нормальные человеческие отношения превращаются в нечто почти мифическое. И это — настоящая катастрофа.
— Когда читаешь раздел «Сыновья угля», хочется верить, что это фантазия. Где проходит граница между реальностью и вымыслом?
— Я жил в Ираке во время войны — и абсурд в том, что войны продолжаются до сих пор. Это страна, пишущая свою историю кровью.
Не существует жанра, способного полностью передать произошедшее. Нам потребуются десятилетия, чтобы осмыслить эту катастрофу.
Реальность оказалась страшнее литературы. Всё, что мы можем, — лишь частично указать на неё.
Дети в этой сцене — это символ поколения, чьё будущее было уничтожено.
— Есть ли место любви?
— Писатель не должен продавать иллюзии. Любовь не является спасением. В мире, где она уничтожается насилием, она становится ещё одной утраченной возможностью.
Представлять любовь как универсальное решение — это фикция.
Любовь на Востоке не свободна от жестокости. И исследование её хрупкости — одна из главных тем моих книг.
Смерть Мохаммада — свидетельство того, что потопы, которые мы пережили, сильнее нашей способности плыть.