Я годами ждал, пока мои чувства и события давних лет выдержатся в бочках моего сердца. Интервью с Мигелем Бонфуа
Аргентинец Хорхе Луис Борхес, колумбиец Габриэль Гарсиа Маркес (Нобелевская премия по литературе 1982 года), гватемалец Мигель Анхель Астуриас (Нобелевская премия по литературе 1967 года) — в Южной Америке множество авангардных писателей, прославившихся в жанре магического реализма, преподносивших чудеса, скрытые в обыденности. Франко-венесуэльский писатель Мигель Бонфуа, родившийся в Париже в 1986 году, лавирует между двумя мирами. Его стиль письма пропитан латиноамериканскими мотивами, а французский язык отличается редкой элегантностью.
В 2024 году в NoAge вышел его роман «Наследие» в переводе Елизаветы Рыбаковой. В декабре 2025 выходит «Сон ягуара», за который Бонфуа получил Гран-при Французской академии и премию «Фемина». Эту яркую, полную поэзии, экзотики и любви семейную сагу об удивительной судьбе бабушки и дедушки Бонфуа по материнской линии перевела для NoAge Нина Хотинская.
— Расскажите, как родился замысел книги «Сон ягуара».
— Я носил эту историю в себе долгие годы. Я всегда знал, что хочу написать о своих дедушке и бабушке — Антонио Борхасе Ромеро и Анне-Марии Родригес. Они были совершенно удивительными людьми. Они совершали вдохновляющие поступки — основали университет, и бабушка стала первой женщиной-врачом гинекологом-акушером, а дедушка — кардиохирургом. При этом они были выходцами из низших классов. Они родились в нищете, но их сила, смелость, самоотверженность, ярость к жизни позволили им подняться по социальной лестнице и достичь невероятных высот.
Я всегда знал, что хочу написать о них, только ждал, когда моё перо станет более зрелым, чтобы суметь вплести в их личную историю великую политическую историю Венесуэлы. Это переплетение большой Истории и малой истории было самым сложным для воплощения. Не знаю, преуспел ли я в этом, но я действительно годами ждал, пока мои чувства и события давних лет выдержатся в бочках моего сердца, чтобы выпустить эту книгу.
|
|
|
|
Анна-Мария Родригес, бабушка Мигеля Боннефуа |
||
— Все пять ваших романов написаны на французском. В одном интервью ливанский сценарист и автор комиксов Зейна Абирашед призналась, что для того, чтобы говорить о войне в Ливане, ей нужна была дистанция, которую предоставляет французский язык. Может быть, вы пишете по-французски о Венесуэле потому, что вам тоже нужно было дистанцироваться посредством другого языка?
— Это прекрасная мысль. Да, несомненно. Действительно, использование другого языка — этой бездны между языком территории и языком письма — позволяет сохранить здоровую, сбалансированную дистанцию, чтобы лучше увидеть картину и лучше описать персонажей, потому что ты не уткнулся в них носом. Подобно тому как воспоминание, парадоксальным образом, со временем проясняется. Чем больше времени проходит, тем больше воспоминание очищается от пыли, освобождается от ненужных деталей, и остаются лишь главные столпы, сила символа, красота знака, глубина аллегории. Именно это, без сомнения, дало мне использование французского языка. То, что я пишу о территории, не принадлежащей французскому языку, но делаю это по-французски, позволило мне войти в Историю и описание Венесуэлы и Чили через другую дверь.
— В «Сне ягуара» вы возвращаетесь в Маракайбо, который уже был местом действия нескольких ваших романов. Вы делаете из Маракайбо город-мир. Это потому, что Маракайбо и на самом деле город-мир, или потому, что исключительная судьба ваших бабушки и дедушки нуждалась в исключительных декорациях с пиратами, женщинами с огненными волосами и гигантскими животными?
— Я думаю, и то, и другое. С одной стороны, я хотел быть как можно более правдивым и преданным реальности. И город Маракайбо в Венесуэле неизбежно должен был стать местом действия моего романа, поскольку история моих предков разворачивалась именно здесь. Я поступил так же, как Фолкнер, когда он называет свой Миссисипи, и так же, как Жионо, когда он называет свой Манок, — называние места, выделение его особенности, создание для него аутентичности парадоксальным образом придаёт ему некую универсальность. Чем точнее ты говоришь, тем универсальнее твоё высказывание. Я подумал, что если я назову места, назову людей, дам настоящие имена, это позволит на самом деле их воплотить, и миф станет шире. Я должен также подчеркнуть, что Маракайбо и его легенды необыкновенны, — ведь это магический город. Так что всё сошлось, всё слилось воедино, чтобы сделать его городом почти мифическим.
При этом не те улицы Маракайбо, по которым я ходил, дали мне вдохновение для романа, а наоборот, воспоминание об этих улицах, ассоциации, идеи, которые я смог найти в других прочитанных тут и там книгах и стихах, в увиденных фильмах, в историях, рассказанных моей матерью или бабушкой, которые, в конечном счёте, смешались на фотографии 30-х годов, куда я спроецировал множество вещей. И в итоге я описывал вовсе не настоящую улицу, а скорее большой пазл из тысячи фрагментов вещей, которые меня сформировали и которые и рождают эту страницу. Более того, если завтра ты поедешь в Маракайбо, следуя строкам «Сна ягуара», я думаю, ты не узнаешь город. До такой степени, что ты наверняка скажешь: «Этот господин говорит о другом городе». В этом и есть красота: мы бесконечно идём по нашим воспоминаниям, а не по реальным улицам.
— Психогеография — это изучение влияния истории мест на психику людей. Показалось, что «Сон ягуара» в какой-то степени участвует в этой концепции, особенно когда вы упоминаете события, которые могут показаться на первый взгляд совершенно банальными, но в конечном счёте оказывают явное влияние на судьбу ваших персонажей.
— Мне кажется, это очень интересно. Один психоаналитик разработал целую теорию о Латинской Америке. Он объяснял, что Латинская Америка состоит из потомков тех, кто бежал из Европы. Потому что их преследовала полиция, потому что они были сумасшедшими и от них хотели избавиться, потому что они были разорены и за ними гнались кредиторы, потому что они хотели сбежать от своих жён и детей и жить холостяцкой жизнью. Всех молодых, кто был слишком буйным, с кем родители не знали, что делать, сажали на корабль, чтобы они открыли латиноамериканскую мечту. Латинская Америка наполнилась всеми сумасшедшими из кабаре, всеми пиратами, корсарами и флибустьерами, всеми картёжниками, мошенниками, разбойниками, ворами, всеми несчастными.
В некотором смысле латиноамериканская культура впитала в себя этот магический реализм с котлом безумия внутри, потому что мы все — дети тех, кто должен был бы сидеть в тюрьмах или психиатрических больницах. Согласно этому психоаналитику, Южная Америка стала континентом лентяев. Потому что там был такой свет, такое солнце (особенно в Карибском бассейне), потому что земля была так плодородна и богата, что не нужно было усердно её обрабатывать, чтобы вырастить фрукты и овощи. Это сделало фермеров довольно ленивыми. Моря и реки так полны рыбой, что не нужно быть и умелым рыбаком, — достаточно закинуть удочку, чтобы получить очень хороший улов. Не нужно быть и хорошим охотником, поскольку небо полно птиц, а джунгли — животных. Всё это привело к появлению ленивого народа, народа спокойных людей, у которых всегда было всё. В Венесуэле говорят, что 23 января 1958 года, когда они захотели совершить революцию, чтобы свергнуть диктатора, все ждали вечера, потому что нужно было поспать после обеда. Революция — не повод пропускать сиесту! (Смеётся.) Возможно, здесь можно увидеть взаимосвязь между географией мест, их буйством и народами, которые приспособились там жить.
— Чинко, отец Анны-Марии, вашей бабушки, — противник режима. Но вы не пишете конкретно, против кого он выступает. Создаётся впечатление, что, как и многие персонажи ваших романов, его борхесианской судьбой было стать сопротивленцем.
— Я не хотел давать очень длинных, сложных или приукрашенных объяснений политической ситуации того времени, потому что думаю, что всем всё равно. Я думаю, что французу немного безразлично, была ли в 1940–50-х годах в Венесуэле диктатура, какая именно и почему социалистическая партия сопротивлялась так-то и так-то. Это множество точных деталей историографии, экономики и политологии Венесуэлы не интересует французов. И я это вполне понимаю! Точно так же венесуэльца не заинтересуют различные слои истории Третьей республики во Франции. Он сведёт французскую политическую историю с 1789 года к простой сентенции: «Была в своё время революция, а потом были президенты». Я хотел универсализировать текст, не подавляя, не беспокоя читателя тысячей мелких уточнений, и я сделал Чинко, а позже и Антонио аллегориями сопротивления, чтобы читатель мог проецировать на себя этих персонажей, как своего рода двойников.
— Вам, кажется, гораздо легче называть конкретные годы, когда вы говорите о Франции, чем когда вы говорите о Венесуэле. Не потому ли это, что время течёт по-разному в разных странах?
— Мне кажется, это гораздо более красивое и глубокое прочтение, чем то, которое я мог бы предложить. Слишком часто забывают, что автор пишет инстинктивно, интуитивно. Я совсем не думал о разном течении времени по обе стороны Атлантики. Я хотел для «Наследия» и для «Сна ягуара» — книг, которые разворачиваются на стыке двух континентов, — сосредоточиться то на Венесуэле, то на Чили, не слишком затрагивая Париж и Францию, думая, что напишу более французские книги позже.
Чтобы не путать читателя, не перебрасывать его с континента на континент на протяжении всей книги, чтобы оставить его в этом маленьком пузыре, мне хотелось оставаться как можно дольше либо в доме 3H в Маракайбо, либо в доме на улице Санто-Доминго в Чили в «Наследии». Экскурсы во Францию были обязательны для повествовательного процесса, и я не мог поступить иначе. Но я ни разу не думал об идее более медленного течения времени на одном континенте, чем на другом, хотя мне это кажется очень интересным.
— Поговорим о смерти Чинко. Его дочь, Анна-Мария, заранее знает, что её отец умрёт, когда видит в его комнате огромную чёрную бабочку. Это напомнило нам о «интерсинах» (предзнаменованиях), этих предвестниках смерти, которые иногда проявляются в форме животных и часто присутствуют в бретонских легендах. Вы вдохновлялись для этого эпизода южноамериканскими легендами?
— Моя бабушка рассказывала мне историю о том, что на Карибах живут чёрные бабочки, которых называют «тара», и которые, будучи маленькими, залетают в окна спален, а потом увеличиваются внутри комнаты и становятся такими огромными, что не могут больше вылететь в окно, потому что не способны пройти сквозь прутья решётки. Тогда они остаются в углах потолка, словно большие чёрные пятна, и говорят, что это чёрные ведьмы, возвещающие смерть.
Я видел такую в комнате моей бабушки. Лёжа на своей кровати, положив голову на подушки, моя бабушка сказала мне: «Смотри, там тара. Это значит, что смерть близка». Это так поразило меня в детстве, что когда я писал книгу об этой смерти, которая ведёт диалог с живыми, которая проходит через семью, которая приходит за персонажами, — всю эту игру со смертью, классическую для анимистических культур Карибского бассейна и Африки, — я захотел символизировать её этой черной тарой. Это одновременно и воспоминание детства, и кивок в сторону всей этой мифологии Сантерии, Чёрной магии, которую можно найти на Карибах.
— Расскажите о своих методах работы над текстом?
— Я очень методичный человек. Утром я отвожу в школу двух своих дочерей, а когда прихожу домой, дом обычно в таком состоянии, что напоминает Багдад. И поскольку у меня нет времени всё убирать, ведь я забираю всех в 16:00, я просто сдвигаю Lego с обеденного стола и ставлю на него компьютер. Вторую половину дня я обычно посвящаю чтению, исследованиям и написанию сценариев.