Я обрела силу и уверенность рассказать эту историю. Интервью с Таней Коврижкой
В сентябре в издательской программе NoAge «Есть смысл» выйдет второй роман Тани Коврижки «Смена тигра». Обсудили с писательницей, чем новый текст принципиально отличается от ее дебютного произведения «Яд», как пережитый опыт трансформировался в литературный квест по страницам памяти, почему поколение миллениалов ищет утешения в ностальгии и что значит по-настоящему повзрослеть.
— Твоя первая книга «Яд» была посвящена опыту материнства. В «Смене тигра» ты рассказываешь о травмах взросления. И хотя наброски к роману ты начала писать еще до дебюта, почему ты решила поведать свою историю только сейчас?
— Да, действительно, хронологически в истории моей жизни «Смена тигра» скорее является приквелом к «Яду». Но я смогла написать «Смену тигра» позже, потому что именно после дебюта, после первых встреч с читательницами, позитивных отзывов и погружения в литературное комьюнити, когда я стала частью сообщества женщин-писательниц, которые тоже рассказывают о своем болезненном, часто травматичном опыте, и делают это смело, я увидела, насколько это нужно читательницам. Тогда я сама обрела силу и уверенность рассказать эту историю.
Но, конечно же, «Яд» и «Смена тигра» сильно различаются по форме и стилю повествования. Мне нужно было тренировать и обретать новые навыки в письме, для того чтобы рассказать эту историю в том виде, в котором она будет максимально приближена к моему чувственному опыту, к той эмоциональной правдивости, которая есть внутри меня.
— В романе примечательная структура. Одну из героинь зовут Таня, однако есть и другие — Тоня, Яна, Анна. Каждая из них возникает по мере развития сюжета, раскрывая или, лучше сказать, поддерживая образ главной героини. Если вынести за скобки элементы магического реализма, где для тебя проходит граница между терапевтическим проживанием собственного опыта и художественным вымыслом?
— «Яд» и «Смена тигра» — не единственные мои произведения в жанре литературы травмы и одновременно автофикциональной литературы. У меня есть еще множество рассказов, некоторые из которых опубликованы. Поэтому за те годы работы, что я этим занимаюсь, у меня, как мне кажется, сложилась удобная для работы и комфортная для моей психики схема, в которой терапевтическое проживание опыта полностью заключается в первом черновике. Пока я пишу первый черновик, я занимаюсь терапией: я жалею себя, горюю, копаюсь в памяти, нахожу ответы на вопросы, которые даже не задавала. И в целом занимаюсь в меньшей степени письмом, а в большей степени рефлексией.
Но когда первый черновик написан, я даю себе время отдохнуть и на второй круг подхожу к тексту уже с профессиональной линейкой. И на этом этапе добавляется художественный вымысел, вырезаются эпизоды, добавляются новые черты героини. Так я работала и с этими девочками. Думаю, что не испорчу впечатление от прочтения, если подсвечу, что Тоня, Яна и Анна — это внутренний ребенок, внутренний подросток и молодая женщина, которая очень хочет стать взрослой, но еще ею не стала. И со всеми ними мне нужно было сначала поговорить в терапевтическом смысле, а потом уже настал этап писательской работы.
— Повествование построено по принципу игры — квеста. Вместе с героиней мы проходим разные этапы ее непростого пути, посещаем новые точки на карте и встречаем разных второстепенных персонажей. Почему такая форма стала лучшим каркасом для разговора о памяти?
— Если честно, первым импульсом была просто моя личная любовь к видеоиграм. Я сама активно играю и мечтаю когда-либо поучаствовать в создании видеоигры. У меня есть наброски сценария собственной видеоигры, и этот формат взаимодействия с человеком мне кажется невероятно перспективным и интересным.
И если сначала я ориентировалась просто на интересную для себя форму работы с историей, то в ходе написания я поняла, что она действительно подходит для работы с памятью. Потому что наша память — это не линейное пространство с точкой А и точкой Б, а открытый мир, по которому нужно бродить и открывать воспоминания в своем порядке. Каждый раз погружаясь в эти воспоминания, открывая их в разном порядке, находя то, чего ты не находил раньше, пасхалки, отсылки, пропуская какие-то эпизоды, которые сейчас почему-то не захотелось открывать.
Безусловно, читая книгу, вы видите мою версию прохождения этой игры. Но я мечтаю однажды создать произведение, в котором вы сможете погулять в моей голове в собственном темпе и сложить из этого свою собственную историю.
Но если развивать эту мысль и переходить в целом к работе с памятью, мне кажется, что такая ее визуализация больше приближена к истине, чем последовательное хронологическое перечисление происходящих событий.
— Действие романа происходит в вымышленном населенном пункте, но, памятуя о твоей истории, сразу же возникает ассоциация с Дальним Востоком. Как суровая, но красивая природа повлияла на формирование характеров героинь (хочется их прямо во множественном числе оставить, ибо каждая из них важна)?
— Да, конечно, на самом деле прототипом этого места является Амурская область. Но в итоге, создавая пространство памяти, я решила, что это пространство должно быть универсальным. Мне бы хотелось расширять свой индивидуальный опыт в максимально универсальную плоскость, для того чтобы каждая девочка, девушка и женщина могли поставить себя на место моей героини.
А еще чисто дальневосточную историю, также наполненную страхом и насилием, вы можете прочитать в замечательной книге Ольги Аристовой «Раз, два, три — замри», которая тоже вышла в нашей серии. Вообще наши книжки мне видятся такими сестренками — «Смена тигра» и «Раз, два, три — замри», а «Яд» стоит за ручку с «Хореей» Марины Кочан. И я очень рада, что в нашей серии есть такие книжки-парочки.
— Одна из главных тем книги — тема выученной женской осторожности. Как тебе кажется, изменились ли с 2000-х правила выживания для девочек в современном мире?
— Знаешь, я сама воспитываю двух девочек. И, имея свой опыт и рефлексию над этим опытом, я, конечно, вкладываю в их воспитание много современной феминистской оптики и могу быть необъективна в этом вопросе. Мне кажется, что с теми знаниями, которые у меня есть, я могу подложить соломку моим девочкам. И как будто бы доступность информации в современном мире, снятие стигматизации с психотерапии, самопознания, а еще все-таки очевидное движение современных женщин в сторону слома жестких гендерных конструктов создают более благоприятную картинку, чем была у нас в 2000-х.
Но в то же время я не хочу ни на кого надевать розовые очки. К сожалению, все проблемы не решены. Просто некоторые вызовы отвалились и появились новые. На общем системном уровне женщины все еще в опасности. Именно поэтому мы должны снова и снова об этом говорить, в том числе для того, чтобы жизнь современных девочек становилась лучше.
— В тексте звучит фраза «Просто не выпускайте пока детей... Такова его природа» (о тигре, что бродит где-то рядом). При этом у местных и страха-то нет, хотя казалось бы — ТИГР! Звучит как красноречивая метафора общественного равнодушия к насилию. Насколько для тебя было важно уделить внимание этому пересечению — личного и социального, которое словно давит своим молчаливым согласием?
— Наверное, это одна из самых прямолинейных и наверняка обидных для мужчин метафор, за которую меня, возможно, осудят, и я заранее к этому готова. Но разговор о мужской природе, которая как будто бы сама по себе неизменна и не поддается влиянию социального, на удивление, продолжается даже до сих пор, несмотря на все произошедшие в мире изменения. Меня это невероятно злит. Моя злость, в том числе основанная на страхе за собственных детей, за своих маленьких, красивых, хороших, умных девочек, которые однажды станут юными женщинами и выйдут в мир, полный «тигров», и вылилась в это размышление.
Я очень надеюсь, что этим текстом и другими текстами, этим разговором и, в целом, обществом мы избавимся от этого молчаливого согласия. И соглашаться на перманентную опасность больше никто не будет.
— Мне запомнился момент, где ты описываешь, как коренные народы надевали маски на затылок, чтобы тигр не напал со спины. И я здесь сразу провожу параллель с маской хорошей девочки. Чем она для тебя является? Способом выжить в недружелюбном мире, или, напротив, опасной дорожкой, которая уводит автогероиню от себя настоящей?
— Я так рада, что ты отметила это! Я очень жду, когда книжка дойдет до читательниц, и я смогу присоединиться к какому-нибудь книжному клубу и узнать, что для себя видят другие люди и в тигре, и в маске, и в других образах.
Конечно, любые маски — это всегда уход от истинного «я». Но в то же время в нашем мире маска хорошей девочки иногда является спасением от действительно настоящего физического насилия. И вот эта вынужденная двойственность поведения — это патриархальная ловушка, которая создает в голове женщины когнитивный диссонанс, заставляя одновременно хотеть угождать общественному мнению и тут же естественным образом стремиться к познанию себя, своей истины. Она отнимает очень много сил и сильно ухудшает качество жизни. Говорить об этом на самом деле можно и нужно намного больше, чем я говорю сейчас. И я буду продолжать это делать, в том числе в своих следующих работах.
— Роман наполнен узнаваемыми деталями из нашего общего детства — от каталогов Oriflame до песен Бьянки и группы «Винтаж» в раскладушке Fly. Для тебя это было способом совместить магреализм с узнаваемым миллениальским бытом, или же музыка стала порталом памяти, который помогает вызвать те чувства, что испытывали твои героини?
— Мне очень нравится вся проза так называемого поколения тридцатилетних, которая наполнена ностальгией, переосмыслением нашего детства. Мне это кажется замечательным направлением в литературе. Я рада присоединиться к этому высказыванию и дополнить его своими воспоминаниями. Несмотря на обилие сетевых интернет-отпечатков памяти того времени, художественная литература все же рассматривает и фиксирует быт определенного времени иначе. И я рада законсервировать взросление девочки в нулевых и десятых на Дальнем Востоке. Такой консервацией и стали все эти приметы времени.
— В книге есть важная фраза-рефрен о том, что лагерь называют пионерским, хотя давно нет страны, которая его взрастила. Но героини, нынешние миллениалки, оказываются именно там, чтобы пережить свой опыт. Почему, как ты думаешь, это пространство чужого прошлого оказалось таким значительным для нашего поколения?
— Мне кажется, миллениалы вообще оказались в ситуации, в которой ничто не наше. Я родилась в 1994 году, и все ранние годы моего детства и подросткового возраста — это взросление не в России, а в «постсоветском пространстве». Потому что представления наших родителей о жизни в этом переходном состоянии между одной страной и другой, конечно же, очень сильно повлияли на наше воспитание. А сейчас, когда мы, миллениалы, выросли, этот мир тоже не наш. Он принадлежит новому поколению, которое активно строит новые ценности с внедрением информационных технологий, с новой рабочей и личной коммуникационной этикой. И нам каким-то образом нужно осознавать себя через собственное прошлое, прошлое наших родителей и будущее каких-то абсолютно других людей. Мне кажется, отчасти в этом заключается потерянность, фрустрация нашего поколения. Простите за эти пролетарские обобщения, это все еще постсовок во мне говорит :)
Как видишь, разбираясь в этом, я сама угодила в ту же ловушку и стала тянуться к прошлому, увязая в нем все глубже и глубже.
— Любовь Беляцкая в своем блербе пишет: «Стать взрослой не значит избавиться от прежних версий себя. Иногда это значит наконец увидеть их и признать своими». Стало ли написание «Смены тигра» для тебя примирением со своими прошлыми ипостасями?
— Я очень благодарна Любови за эти слова. Она уловила важные вещи в этой книге. И, отвечая на вопрос, я скажу кое-что искреннее.
Да, я абсолютно точно примирилась со всем произошедшим. Терапевтический эффект произошел. И на каком-то нерациональном слое бытия написание и «Яда», и «Смены тигра» повлияло на мою жизнь.
Я приняла себя в роли матери, когда написала «Яд». Приняла себя как неидеальную, но достаточно хорошую мать, которая точно справляется. А «Смену тигра» я писала как женщина, которая жаждет любви, хочет быть любимой, хочет хорошего отношения к себе. И я не провожу прямую причинно-следственную связь между написанием книги и последующими событиями. Но определенные смысловые нити между ними все равно есть.
Так что мне кажется важным сказать читательницам, что после всего произошедшего, после двенадцати лет жизни в браке с действительно хорошим, добрым мужчиной, который спас меня от самой себя и подарил возможность жить без ненависти к себе, любовь все же закончилась.
Когда книга была уже на стадии редактуры, мы с Максимом развелись.
— Ты упомянула, что поддержка других писательниц дала тебе силу рассказать эту глубоко личную историю. Какое главное напутствие ты бы хотела передать той читательнице, которая прямо сейчас проходит свой внутренний квест по страницам памяти и пытается вернуть контроль над собственной жизнью?
— Наберитесь храбрости ради себя будущей. Лучше пережить эту боль сейчас, но каждый последующий день быть свободнее, смелее, быть более открытой этому миру, чем прятаться от своего прошлого, не осознавая, что на самом деле находишься в его заложницах. Множество женщин стоят рядом с вами, они уже прошли через это и справились. А значит справитесь и вы.
Юля Кузмина
Фотографии: ©Таша Боброва