Я вам скажу, что узнаю себя в доне Диего, мне даже кажется, что мы похожи внешне. Из интервью с Антонио Ди Бенедетто
Собрали из интервью, взятых в разные годы у Антонио Ди Бенедетто, его высказывания о себе, литературе и романе «Зама».
О себе
«Писатель не терпит во мне обычного читателя. Книги, которые я читаю, не удовлетворяют меня, если мой внутренний автор их не одобряет».
«Мне было около двенадцати лет, когда мой дядя привёз меня в Буэнос-Айрес. Я подолгу оставался один в гостиничном номере, и меня развлекали две вещи. Я тогда беспокоился, что у меня слишком короткие пальцы, и кто-то посоветовал мне упражнение для их растягивания. Теперь я могу выгибать их вот так — до тыльной стороны ладони. Но это был плохой совет. Как видите, они не выросли. Вторым моим занятием стало чтение журнала „Леоплан“, в номерах которого частями печатались такие произведения, как „Преступление и наказание“ Достоевского и „Война и мир“ Толстого».
«Там же, в „Леоплане“, я открыл для себя рассказы тогда ещё живого Орасио Кироги и богатое творчество Пиранделло, которое глубоко тронуло меня из-за моего итальянского происхождения и стало потом основой многого из того, что я написал. Тексты Пиранделло откликнулись во мне, поскольку я был привязан к моей семье, к отцу, чья преждевременная и необъяснимая смерть настигла его, когда мне было десять лет. Позже я стал подозревать, что он покончил с собой. Я испытывал непреодолимое желание узнать правду, но моя семья так и не оказала мне помощи в этом деле».
«С Ионеско я познакомился во время морской прогулки. Он ставил комедию, которую придумывал прямо на ходу, используя в качестве реквизита салфетку, сложенную в виде кролика. А ещё на том корабле он читал мне пьесу „Король умирает“».
«Я получил основательное религиозное воспитание. Главным образом благодаря моему отцу, а также — дяде, который был священником. Я всегда оставался христианином и стал жертвой христиан, которые на самом деле таковыми не являются».
«Когда меня арестовали, я собирался начать роман, который теперь никогда не будет написан, — все следы его замысла стерты».
«Я думал, что если пуля во время расстрела попадет мне в глаз, то мои очки разобьются и лицо будет изуродовано. Нарциссизм заставлял меня терзаться мыслью о том, что я буду обезображен. Мне хотелось гордиться тем самообладанием, которое я сохранил в момент смерти. Конечно, не было никакого самообладания, я просто представлял его себе. И вы видите, что эта инсценировка казни обернулась против тех, кто её устроил. Они так и не сумели добиться, чтобы после этого я чувствовал себя навсегда потерянным и отчаявшимся. Теперь я воспринимаю всё это как какую-то шутку».
«Бездействие можно представить в виде дерева со множеством покрытых листьями ветвей. И некоторые из этих листьев олицетворяют трусость, соучастие, боязнь лишиться того, чего достиг, страх за свою семью, за соседа, за собственную жизнь. В тюрьме заключённых заставляли доносить и выбивали из них показания, играя на их страхах».
«Они уничтожили почти всё, что у меня было. Из-за того, что я пытался писать, они плохо обращались со мной. Они рвали бумаги во время обысков, а если что-то находили, то рвали и ту одежду, которая у нас была. Те записи, что я делал, были для меня чем-то вроде упражнения, а чтобы обезопасить их на случай обыска, я выдавал их за письма, в которых говорилось: „прошлой ночью мне приснилось то-то и то-то“. То, что следовало за этим „мне приснилось“, — было рассказом или замыслом рассказа. Раз в неделю или две мне разрешали отправить страницу-другую».
«Известно, что я плохо оправился от пережитого в тюрьме. В Мадриде, как я уже говорил, я наблюдался у психиатра. Мне было очень трудно восстановиться. Я всё ещё пытаюсь справиться с кошмарами, которые преследуют меня каждую ночь. Из-за этого я до сих пор не могу писать так, как раньше. У меня есть горькое подозрение, что я никогда уже не буду тем человеком, каким был прежде...»
«Я считаю, что многое из написанного мной носит автобиографический характер, хотя я и стараюсь прятать это так, чтобы никто не заметил и не обвинил меня в повторяющихся нелепостях».
О литературе
«Камю был чрезвычайно образованным человеком, он читал греческие трагедии, а я — нет».
«Меня часто обвиняли в том, что в моих произведениях я как будто бы слишком увлекаюсь языком, становлюсь сложным для понимания, абстрактным. В последнее время, по вполне понятным причинам, я перечитываю Молинари. Он не из простых поэтов, но мало кто скажет, что он чрезмерно эстетствует. Я всегда был озабочен тем, чтобы писать и хорошо, и ясно».
«Не скажу, что был впечатлён „новым романом“ — лучшее свойство этих текстов в том, что они меня усыпляют. Я считаю куда более ценным Ионеско, чьим работам чувствую себя обязанным. После Достоевского и Пиранделло именно он является моим литературным ориентиром. Ионеско повлиял на меня, не заставляя подражать ему».
«Я взял за правило перечитывать вслух написанный абзац или страницу, и, если что-то звучит как-то не так, я ищу другое слово, которое лучше воздействует на читателя и вызовет в его душе нужный отклик».
«Ясность и проницательность Пиранделло подсказали мне: вот как нужно писать. Затем настал день, когда я заново открыл для себя Достоевского. Заново, потому что читал его прежде, но так до конца и не понял. Так вот, перечитав Достоевского, я снова подумал: вот как нужно писать. Почему? Все дело в глубине, а особенно — в его способности к обнаружению и описанию зла».
«Язык способен охватить все уровни интеллектуального и чувственного человеческого опыта: от грандиозных идей до глубоких переживаний. И чтобы выразить словами все эти мысли и ощущения, языком необходимо владеть. Нужно знать все регистры, а если автору чего-то не хватает или он не осознаёт, что у него есть нужные инструменты, ему на помощь приходит интуиция».
«Каждый раз, когда я сажусь писать, я словно бы делаю это впервые. Я никогда не пишу с опорой на свои предыдущие тексты или на какую-то модель, которую держу в голове. Я делаю только то, что получается у меня в этот момент, — момент, когда я начинаю работать».
«Если в моих текстах я и позволяю себе игру слов, то быстро начинаю критиковать себя за это».
«По сути, писатель — это журналист, но такой, который не пишет о сегодняшних событиях и не сдаёт текст вечером, чтобы назавтра он ушёл в печать. Писатель — это хроникёр, иногда редактор, иногда интервьюер. Иными словами, в писательстве сходятся разные аспекты профессии журналиста».
«Я хочу писать так, чтобы быть понятым повсюду. И у меня это получается — подтверждением служат многочисленные уже вышедшие переводы, не вызвавшие у тех, кто ими занимался, никаких трудностей. Если же переводчикам и нужна от меня какая-то помощь, то, как правило, совсем небольшая — обычно речь идёт о каком-нибудь аргентинском слове, которое они не могут найти из-за того, что его нет в словаре».
«Литература правдива, если настигает нас, точно агония, если не предлагает верить, будто мы наделены нечеловеческими способностями, если показывает наши слабости, если побуждает и приводит нас в готовность осознавать и действовать...»
«Бывает, мне не нравится то, что я пишу, но я всё равно чувствую необходимость это сказать. И иногда надеюсь, что другим это тоже не понравится».
О романе «Зама»
«В одном из моих недавних рассказов я пишу о человеке, который упал в яму. В романе „Зама“ я рассказываю о чём-то похожем. Герой книги родился и вырос в Америке, но мечтает о Европе, поскольку чувствует, что его судьба — там. Но, будучи отделённым от Европы океаном, он ощущает себя изолированным, затерянным где-то посреди мира, вдали от рая. Отсюда и возникло первоначальное название — „Ожидание посреди Земли“. Когда я представил себе этого персонажа, я задался вопросом: „Что является центром Америки, её самым удалённым от океанов местом?“ Я понял, что это Парагвай».
«Я вам скажу, что узнаю себя в доне Диего, мне даже кажется, что мы похожи внешне. Я вижу его невысоким, коренастым, или лучше сказать — округлым, отмеченным определённой зрелостью. Кроме того, я замечаю в его действиях свои собственные поступки».
«Сны играют важную роль в жизни дона Диего, они определяют его действия. Иногда они ведут его в направлении добра, а иногда — в сторону зла, низости или великой трусости».
«Я написал роман „Зама“ меньше чем за месяц — это было во время отпуска, и я заперся дома один. С работы меня отпустили на восемнадцать дней, но они пролетели слишком быстро, и я заканчивал книгу, уже вернувшись к своим журналистским делам. Спешка навязала мне стиль, в котором чувствовалась срочность, — я писал кратко, очень сжато, недлинными фразами. Но, к счастью и вопреки моим опасениям, оказалось, что стиль этот соответствует головокружительному темпу приключений дона Диего».
«И во время написания романа, и позже, когда я редактировал или дорабатывал его, я ни разу не обращался к книгам и сделанным мной заметкам. Всё, что мне было нужно, я использовал лишь в той мере, в какой мне позволяла память, и делал это крайне избирательно и экономно».
«Одиночество — форма защиты. Одиночество — это щит, оберегающий от разрушения, от ударов, которые наносят другие люди. Диего де Зама — одинокое существо, защищающееся от всех остальных».
«Сначала у меня возник финал. Всё, что ему предшествует, образовалось уже потом. Если бы я собрался пошутить, то сказал бы, что написал роман с целью оправдать его заключительные страницы. Первым персонажем, которого я увидел, был светловолосый мальчик — явление очень редкое в тех краях. Дон Диего де Зама как герой возник позже, так и не став для меня полностью ясным. Теперь, когда я думаю об этом, я понимаю, что не знаю его лица».