Если есть история, которую только я одна могу рассказать, — это именно она. Интервью с Габриэллой Залапи
В июне во взрослой редакции NoAge ждём глубокий, основанный на личном опыте автора роман «Илария» миланской писательницы и художницы Габриэллы Залапи — о потере идентичности и попытке её вернуть. Повествование, окрашенное ужасом, но, главное, лучащееся чувствительностью, — история маленькой девочки Иларии, чья жизнь резко меняется в мае 1980 года. Перевела роман с французского Нина Хотинская.
Сила прекраснейших книг — создавать собственные миры-пейзажи, которые после прочтения запоминаешь как почти что сновидческое путешествие. «Илария» Габриэллы Залапи — из их числа. Мир, который она заставляет нас исходить, — это мир восьмилетней девочки, которую отец похищает весной 1980 года в долгое итальянское странствие: на машине, из отеля в отель, без определённой цели, от Турина до Сицилии...
Мы подготовили для вас интервью, в котором Габриэлла рассказывает о пережитом опыте, его переложении на бумагу и главном посыле романа.
— Ребёнок говорит голосом настоящего времени, и мы не знаем, сколько продлится эта странная поездка, где страх и любопытство перемешаны в приглушённом саспенсе. С первой же страницы замечаешь, что рассказчица родилась в один год с вами — в 1972-м — и что ваши воспоминания вполне могут быть общими. Илария — это вы?
— События, которые произошли со мной в восемь лет, и послужили мне вдохновением, но это не автобиография. Текст смешивает вымысел с реальными фактами, некоторые персонажи действительно существовали. Мне пришлось вплести элементы вымысла, чтобы добраться до правды, потому что сырая реальность была бы неудобоваримой, слишком тяжёлой от описаний, давящей. К тому же мне свойственна некая стыдливость: я никогда не напишу автобиографический текст. Мне нужна граница между мной и миром, иначе я растворюсь!
— Хотя повествование натянуто глухой тревогой (мы догадываемся, что отец непредсказуем), оно не написано в сплошных чёрных тонах и даже может оказаться лёгким. Чувства Иларии противоречивы: она девочка себе на уме, которая находит забаву в ситуациях, любит рисовать, играет в «виселицу» и грезит о своём кумире — Нади Комэнеч (румынская титулованная гимнастка)... Тем не менее с таким вспыльчивым папой, который пьёт всё больше и даже на несколько недель определяет её в интернат в Риме, ребёнок переживает ужасный опыт. Как вам удалось заново пережить его на бумаге?
— Писать было непросто. Сначала я изложила всё от третьего лица, чтобы сохранить дистанцию, и только потом смогла перейти на «я» — когда Илария стала, в некотором смысле, другой. Это, конечно, рассказ о страхе: страх — красная нить, он никогда не уходил, травма никуда не делась, и написание этой книги не помогло её исцелить... Иногда пережитое мной было даже на грани ужаса, и я всё ещё чувствую его в своём теле: это словно что-то радиоактивное! Однако я не хотела отдавать негативу всё место и, начиная этот текст, поставила себе задачей непременно вырваться из связки «палач — жертва». Я просто последовала совету Рильке: нужно посвящать себя вещам, которые только ты один способен написать, — по необходимости... Я подумала: если есть история, которую только я одна могу рассказать, — это именно она.
— Что поражает — это то, насколько вы передаёте в своей речи, в её интонациях, даже в паузах ту самую предельную чувствительность, которую находишь в ваших книгах. Не след ли это детства?
— Детство очень важно в моих книгах: дети были и в «Антонии», и в «Виллибальде», где возвращается ключевая тема непослушания — например, через картину с жертвоприношением Авраама, которая находится в центре повествования. Подзаголовок «Иларии» — «Завоевание непослушания», но сначала я озаглавила книгу «Провал непослушания»... Скажем так: я внесла в неё свет, но этой маленькой девочке было нелегко вырваться из того заточения в отцовском мире, которое она пережила. Когда она для себя открыла искусство, это стало для неё способом сопротивляться.
— «Илария» — это ещё и очень красивая книга об Италии: не в режиме декоративного или туристического описания, но через пропуски и намёки, через особенные пейзажи автострад с их Autogrill (итальянская компания, занимающаяся кейтерингом и розничной торговлей), заправками и почти фотографической эстетикой, созвучной смене сезонов, пока магнитола «роняет» новости — о свинцовых годах, о теракте на вокзале в Болонье в августе 1980-го, об охоте на террористов...
— Я очень интересовалась тем периодом. И мне казалось, что этот политический пейзаж — с тем, что в нём есть жестокого и неразрешённого даже сегодня, — естественным образом перекликается с отношениями между Иларией и её отцом... А что до истории итальянских автострад — я изучила её подробно, потому что хотела предложить читателю узнаваемые места, визуально сильные пространства, которые легко можно присвоить, — тогда как рассказываемая история очень личная.
— «Личная» — это слово подходит и вам самой. Трогательно сознавать, что это именно вы — всё та же, почти не изменившаяся, — та давняя маленькая Илария, которой суждено было стать художницей. Свет, о котором вы говорите, — это, в конечном счёте, свет самой вашей книги, которая прекрасным образом преобразила испытание вашего детства. Что для вас было главным в этой книге?
— Для меня главной задачей, как я уже сказала, было вырваться из отношений «палач — жертва». Исследовать, как ребёнок выживает даже в заточении рядом с жестоким отцом. Мне хотелось это проработать. Сам аспект — как найти своё пространство свободы в замкнутом пространстве. Неважно, в каких отношениях, в салоне машины или в номере отеля... Как этот ребёнок, несмотря на сложные обстоятельства, умудряется играть на куче руин, не имея ничего...