Все вопросы в книгах мои, но они заданы более настойчиво. Интервью Йенте Постюмы
Йенте Постюма родилась в 1974 году в Нидерландах. После школы изучала французский язык и литературу в университете Утрехта, а затем — в университете Париж Дидро. Затем работала журналистом, сотрудничая с такими изданиями, как De Groene Amsterdammer, NRC и De Volkskrant. Она также публиковала рассказы в De Revisor, Hollands Maandblad, Das Magazin, Oogst и De Gids. В 2012 году выиграла премию A. L. Snijdersprijs за лучший рассказ.
Дебютный роман Постюмы «Люди без внутреннего сияния» увидел свет в 2016‑м и был номинирован на Dioraphte Literatour Prize, Hebban Debut Prize и ANV Debut Prize.
Её второй роман Waar ik liever niet aan denk («О чём я предпочитаю не думать») был опубликован в 2020 году и вошёл в шорт-лист European Union Prize for Literature. В 2024 году эта книга в английском переводе вошла в шорт-лист Международной Букеровской премии.
Третье произведение Постюмы Heks! Heks! Heks! («Ведьма! Ведьма! Ведьма!»), изданное в Нидерландах в 2023 году, представляет собой остроумный пересказ трёх древних голландских саг.
Критики называет прозу Постюмы «острой как бритва, намеренно лаконичной и часто абсурдно смешной».
Перевели для вас интервью о первых писательских опытах, реалити-шоу, читательских привычках и любимых авторах, автофикшне и письме как способы проявления и обретения формы.
— Вы написали свой дебютный роман довольно поздно по писательским меркам...
— Я знаю, я поздно расцвела. Я стала мамой в 39 лет. И опубликовала свою первую книгу, когда мне было 42. Конечно, писательство — это то, в чём возраст может быть преимуществом. Но есть что-то, что развивается медленно, вместе с тобой.
Я пробовала писать раньше. Когда мне было 28, я отправилась в Париж с чемоданом, полным книг, чтобы провести три недели за написанием шедевра. Уморительно, да. Я когда-то полгода училась в Париже, так что выбор был не совсем случайным. Но, конечно, скорее я просто следовала клише. Я ни с кем не разговаривала в течение трёх недель, кроме пекаря, и написала очень плохую историю. Это была идея философского романа, ведь у меня в чемодане были Беньямин, Бодлер и Монтень. Мой друг в то время предложил мою рукопись редакторам литературного журнала, но я ответа от них я так и не услышала. И не могу их винить.
— Как называлась та история?
— Название было «Удлинённая женщина». Да. К тому времени у меня уже были готовы темы. Только я ещё не нашла свою форму и тон. Я думала, что должна быть писателем, но им не являлась.
— «Люди без внутреннего сияния» — ваш литературный дебют, но с тех пор вы написали ещё две книги, одна из которых вошла в шорт-лист Международной Букеровской премии. Как выглядит ваш рабочий писательский процесс? Сюжет и структура тщательно прописаны заранее?
— Мой процесс написания изнуряет: я провожу много времени за просмотром реалити-шоу, пока не почувствую себя настолько плохо, что мне приходится что-то с этим делать. Мои любимые шоу — «Настоящие домохозяйки Беверли-Хиллз» и «Настоящие домохозяйки Нью-Йорка», но я также смотрю «Спецназ» (SAS), «Выживший» и «Летний домик» — и это лишь некоторые из них. Мне нравится говорить, что я использую эти шоу для изучения человеческого поведения, но, если честно, я думаю, что они просто стали неотъемлемой частью моей прокрастинации. В этом смысле я могла бы считать их работой.
Мне очень сложно писать, это наполняет меня ужасом. Это экзистенциальный страх, который я пытаюсь исследовать. Тем не менее, нет ничего, что я бы предпочла письму, и тут я чувствую себя привилегированной, имея возможность это делать. Я работаю интуитивно, никогда не составляя плана. Просто начинаю. Ну, не «просто», но когда я наконец начинаю, я никогда не знаю, где я окажусь в итоге. К настоящему времени у меня достаточно опыта, чтобы знать, что это дает наилучшие результаты. Со мной почти никогда не случается, чтобы я оказывалась в тупике.
— Что вы считаете более важным: язык или сюжет?
— Язык. Я не думаю, что сюжет так уж важен, может быть, именно поэтому мои книги не экранизируют, хотя, хотела бы добавить, из них можно легко вывести сюжет для фильма. Мне и самой очень нравится читать книги с небольшим сюжетом.
— Это тоже то, что привлекает вас в реалити-шоу?
— Ха-ха-ха, мне гораздо интереснее то, как люди думают, чем то, что они переживают. Вот почему мне так нравятся мемуары Деборы Леви. Она может увеличить масштаб, на первый взгляд, незначительной детали, а затем связать с ней целый мир. Я пока не читала её романы, но, возможно, в них есть чёткий сюжет, мне это на самом деле интересно.
— Что же такого в «Настоящих домохозяйках»?
— Это то шоу, без которого можно легко обойтись. Только не мне одной, а ещё нескольким миллионам зрителей, которые смотрят его вместе со мной. Я слежу за ними уже пятнадцать лет, потому что мне очень интересно наблюдать за невероятно богатыми женщинами, которые, кажется, сделаны из пластика и общаются друг с другом с постоянной скрытой агрессией. Как только они выпивают, они взрываются. Я нахожу это скрытое напряжение между людьми невероятно интересным. Мой отец был психотерапевтом, должно быть, мои переживания как-то связаны с этим. Все серии одинаковы, и я видела их все.
— Тогда реалити-шоу или книга?
— Книга заставляет меня чувствовать себя лучше, телевизор помогает отключиться, а книга включиться.
— Расскажите о своих читательских привычках. Какую книгу или книги вы сейчас читаете и почему?
— Я читаю каждый день, обычно по вечерам. Прямо сейчас я перечитываю «Моя мать смеётся» Шанталь Акерман. Я большой поклонник её творчества. Она много писала о семейных отношениях, идеально сочетая юмор и страдания. Её стиль феноменален. «Она хотела ударить меня и сказала об этом. Я была рада, сама не зная почему, я чувствовала, что случилось что-то настоящее. Думала, что упаду от удивления, но была рада». Такие предложения делают меня очень счастливой.
— Что вы читали в детстве? Была ли какая-то книга, которая особенно захватила ваше воображение?
— В детстве я часто ходила в библиотеку, брала пять книг и заканчивала их все за один день. Я хорошо помню, каково было просыпаться, уткнувшись лицом в книгу. Это было не очень удобно. В моих книгах всегда было несколько пятен от слюны. Когда я была совсем маленькой, у меня была книга, которую я носила с собой весь день, — «Виргилиус ван Туил» голландского писателя Паулюса Бигеля. Виргилиус был сто первым гномом на пустоши. Люди не верили, что он действительно существует. Он был единственным пухлым гномом, и другие гномы постоянно напоминали ему об этом. Я убедила себя, что я на самом деле тоже гном, единственный продолговатый гном на пустоши, — я всегда была самым высоким ребенком в классе. Кстати, Виргилиус был также единственным гномом, который ничего не боялся, он даже не знал, что означает это слово. Я была довольно тревожным ребёнком, и бесстрашием, должно быть, и привлёк меня этот гном.
— А какая книга вдохновила вас отправиться в собственное творческое путешествие и как она повлияла на ваш стиль письма или устремления как автора?
— Мне больше всего нравятся книги, в которых есть что-то странное, писатели, у которых есть свой собственный язык. Например, книга Pond Клэр-Луизы Беннетт, которую я недавно прочитала. Но это качество есть и в работах Деборы Леви. И у Рейчел Каск, и у Шанталь Акерман, и у Витольда Гомбровича, и у Клариси Лиспектор, и у голландской писательницы Maartje Wortel. Это писатели, которые осмеливаются идти на риск. Когда я их читаю, я всегда думаю: а что, так можно было? Это очень освобождает, расширяет мои горизонты. И мне действительно хочется писать. На мгновение страх уходит. До того как я начала публиковаться сама, Лидия Дэвис была одной из писательниц, которые оказали на меня такое влияние. Её «Собрание историй» было для меня как Библия. Некоторые из этих рассказов состояли всего из одного предложения или одной, казалось бы, тривиальной мысли или наблюдения, которые она полностью развивала. Видимо, это так можно было. Видимо, и мне тоже это разрешено. Неудивительно, что мои первые публикации были малой прозой.
— Какого забытого писателя стоит читать больше?
— Ух ты. Албертс Альбертс? Но разве о нём забыли? Его работы сейчас переиздаются. Шанталь Акерман? Достаточно ли ценятся её книги? На самом деле я считаю немного оскорбительным называть писателя забытым. Когда я только что дебютировала с книгой «Люди без внутреннего сияния» (и она была очень хорошо принята и критиками, и читателями!), меня упомянули в колонке Гербранда Баккера в списке «так и не получивших признания» писателей. Ну ладно, подумала я тогда. Просто дайте мне немного времени.
— Художественная литература или документальная?
— В данный момент мне нравится читать автофикшн, что-то среднее между художественной и документальной литературой.
— Каждая ваша книга — это самоанализ?
— Это, по крайней мере, отправная точка. Поэтому автофикшн — жанр, который мне очень близок. То, что я пишу, часто вымышлено, но я начинаю полностью с себя. Например, у меня был очень болезненный эмоциональный разрыв с сестрой (тем не менее никто не умер!), а в одной из книг я описала смерть брата-близнеца. Чтобы сделать отношения ещё более явными, так сказать. Притом я черпала вдохновение из историй моей матери и её сестры-близнеца. Я превратила разрыв в самоубийство. Но такое же событие я пережила близко — мой свёкор покончил с собой. Самоубийство может ощущаться как крайнее отвержение для выживших. Как будто они не стоили того, чтобы ради них жить. Все вопросы в книгах мои, но они заданы более настойчиво. Всё немного преувеличено. Но есть ли такая художественная литература, в которой этого не происходит? Разве вся художественная литература не является степенью автофикции?
|
|
— Критики отмечают ваше удивительное чувство юмора — такой суховато-комический стиль. Как вы считаете, есть ли что-то, о чём нельзя писать с юмором?
— Я так не думаю. Ну, есть некоторые шутки, которые не кажутся смешными, когда я их рассказываю. Но если я отстраняюсь от каких-то вещей, то могу найти в них много смешного, даже если это действительно неприятные вещи. Мне всегда нравилось смотреть на вещи и людей, особенно на себя, а затем немного уменьшать масштаб и видеть, насколько мы все на самом деле идиоты. Большую часть времени я нахожу человеческое поведение абсурдным, и это забавно.
В то же время мне нужно быть с этим осторожной. В прошлом я, возможно, слишком часто смеялась над своими собственными чувствами. Это стратегия — не воспринимать себя всерьёз. И, следовательно, не участвовать в этом существовании. Я могла настолько релятивизировать себя, что чувствовала, что больше не стою обеими ногами в этом мире. Я почти висела над ним. И мне там было неплохо, в своём собственном юморе. Кстати, я же с ним и выросла. С этим типичным сухим североголландским юмором моей матери — она родом из Гронингена.
— Если бы вы были писателем в другое время, где и когда бы это было?
— Может быть, я не оригинальна, но я очень чувствительна к парижской романтике двадцатых годов. Художественный салон Гертруды Стайн и группа участвовавших в нём художников и писателей. Но я с таким же успехом могла бы почувствовать себя там очень несчастной. Возможно, это было претенциозное занятие, и всё же это был мужской мир, но это было также захватывающее время и место для того, чтобы быть писателем. Интеллектуальный обмен, а возможно, и сексуальный. У меня довольно идеализированное представление о группах, потому что я всегда чувствовала себя аутсайдером.
— Что для вас является самым ценным в писательстве?
— С тех пор как я начала писать, я как будто существую больше в этом мире. Вот такое у меня чувство. Я пока не совсем понимаю, как это работает. Когда вышла моя первая книга, я с облегчением сказала другу, что мне больше не нужно ходить на всякие вечеринки, на которые мне не хочется идти. Теперь люди могут узнать меня через мою книгу. Мне больше не нужно было постоянно доказывать своё существование конкретными словами. Теперь я автоматически стала частью мира. Очень странное ощущение.
Я всегда была слишком поглощена другими. Это нормально — быть другой версией себя с другими людьми. Но я зашла в этом слишком далеко. И я не скромный человек, поэтому через некоторое время это всегда начинало меня беспокоить и превращалось в споры. Я делала это и в детстве. Я росла как союзница своей матери. Я младшая из её трёх дочерей, и я научилась во многом удовлетворять её потребности. Чтобы быть честной, она не навязывала мне это сознательно. Я даже не думаю, что она сама осознавала, насколько сильно она нуждалась во мне в этом смысле.
Я почувствовала в ещё очень юном возрасте, что хочу заботиться о ней. Конечно, она также заботилась обо мне, но эмоционально я заботилась о ней. После ужина вечером я садилась рядом с ней на диван и спрашивала, не холодно ли ей. Она говорила: «Холодно». А затем я обнимала её, чтобы согреть. Ей нужно было, чтобы я была рядом с ней определённым образом. И я старалась быть такой. Весёлой, непосредственной, не сложной, не слишком эмоциональной. Я была тем, кем, как я думала, должна быть.
Я сама была для себя скрыта. Я меняла форму. Я пряталась. Я занимала как можно меньше места. На самом деле я просто не знала, как присутствовать по-своему. Какова правильная доза. Пока не встретила Баса, своего мужа.
Мы некоторое время болтали, а потом договорились встретиться в последнюю минуту. Тем вечером он собирался что-то съесть с другом, и это оказалось недалеко от кафе, где я собиралась выпить с сестрой. В тот момент, когда он прислал сообщение о том, что придёт, я поняла, что выпила довольно много. И поскольку я не хотела, чтобы он увидел «пьяную женщину», я всё время сдерживалась. Потом оказалось, что он был разочарован. Что я ему не так нравилась, как он думал. Именно потому, что я так сильно сдерживалась. И снова спряталась. Ему не понравилась такая версия меня. Он поощряет меня выходить вперёд.
Теперь мои книги выходят по всему миру и на разных языках — это самое прекрасное. После того как я так долго боролась с тем, чтобы меня не видели. Внезапно я существую во всем мире. Ну, возможно, я говорю об этом слишком драматично.