Моё самое большое желание — встретить тему, которая вдохновила бы написать прекрасную книгу о старости. Интервью с Жаном-Луи Байи
На книжной полке серии park.NoAge пополнение: в марте ждём роман от автора «Чистых рук» Жана-Луи Байи под названием «Отрыв» в переводе с французского Марии Пшеничниковой. Его новая книга — история спортивного журналиста, охваченного муками старости, который доходит до того, что забывает собственное имя. Поразительная интроспекция, где компасом служит юмор.
Жан-Луи Байи родился в 1593 году. Преподаватель литературы с 40-летним стажем, человек сдержанный, застенчивый и поддерживающий постоянную связь со своими читателями. Жан-Луи публикуется с 1989 года, посвятив литературе большую частью жизни. Подготовили для вас интервью, в котором французский поэт, прозаик и патафизик рассказывает о своём романе «Отрыв», делится литературными интересами и рассуждает о писательстве.
— О чём ваша книга?
— Главный герой, Амбруаз Матье, — бывший спортивный журналист, специализировавшийся на регби. Чувствуя приближение старости и желая сохранить ясность ума, он строго тренирует свою память и действительно поддерживает её в превосходной форме. Но однажды он обнаруживает, что не в силах вспомнить собственное имя. Роман — это рассказ о борьбе, которую он ведёт, чтобы исцелиться от этого странного недуга.
— В каких условиях вы его писали?
— Хотя роман и небольшой, первой задачей для меня было понять, как исследовать все возможности темы: нынешний всеобщий страх перед увяданием с возрастом (хотя, возможно, было бы мудрее спокойно принять эту перспективу), иррациональную привязанность, которую мы испытываем к имени, которое в большинстве случаев мы не выбирали. Вторая задача: сохранить лёгкость в довольно тяжёлой теме. По сути, тут нет ничего смешного. Но попытаться всегда можно.
— Когда у вас впервые возникло желание писать?
— В детстве. Я нашел «сказку» (самую примитивную), написанную мною в семь лет и отпечатанную двумя пальцами на допотопной пишущей машинке.
— Какое у вас самое первое воспоминание о чтении?
— Это скорее воспоминание не о какой-то конкретной книге, а о самом процессе чтения. Я обожал, когда мне рассказывали истории, как и все дети. Но когда я понял, что смогу сам добираться до этих историй, я испытал настоящий восторг.
Я помню себя на рождественских каникулах: я торопился лечь в постель, чтобы успеть почитать, слово за словом, строчка за строчкой, «Воспоминания осла». Мне только что исполнилось пять лет, и с тех пор я не останавливался. Было бы неправдой сказать, что это ощущение осталось таким же нетронутым с тех пор, но что-то от того первоначального ослепления остаётся всегда.
Я помню ту глубокую радость, когда родители подарили мне мою первую «Розовую библиотеку», — сравнимую с радостью ребёнка, которому вручили первую настоящую игру! И помню бессонную ночь, когда я читал «Мою жизнь клоуна» Грока, с чувством вины, которое лишь усиливало удовольствие: наутро у меня была контрольная по географии.
Уже тогда ничто не казалось мне прекраснее, чем писать: помню, как подумал об этом, читая «Продавца облаков» Леонса Бурльяге.
— Что приносило вам самую большую радость в писательстве?
— Закончить страницу, которая получилась именно такой, как я мечтал. До того момента, как на следующий день я осознаю, насколько сильно себя обманывал. Но этот момент радости был.
— Какой писатель повлиял на вас больше всего?
— Флобер, несомненно. Например, «Простая душа» — это совершенная новелла. Но я назвал его лишь потому, что мне разрешено назвать только одно имя.
— Какие книги сейчас лежат у вас на прикроватном столике?
— Наверное, Лафонтен, потому что я продолжаю учить наизусть некоторые из его басен. А прямо сейчас на моём столике — «Времена года» Мориса Понса, невероятная книга.
— А в разделе поэзии?
— Я люблю поэтов, которые заставляют звучать французский язык: Лафонтена, Расина, Верлена, Аполлинера. И тех, кто меняет мой взгляд на мир: Бодлера, Понжа... Особую нежность я питаю к Жану Фоллену. Что их всех объединяет? Требовательность, поиск языка, который идёт дальше слов, хотя слова и есть их материал. Пьер Мишон в своём замечательном тексте «Небо — это очень большой человек» прекрасно говорит о том, что только поэзия способна вместить невыразимое: рождение ребёнка или смерть матери.
— Ваше самое большое желание.
— Когда мне исполнилось семьдесят лет, моим самым большим желанием стало встретить тему, которая вдохновила бы меня написать прекрасную книгу о старости. Антуан Компаньон в 2021 году опубликовал эссе, которое мне очень понравилось, — «Жизнь позади»: оно даёт надежду стареющим авторам...
— Какие великие романы произвели на вас впечатление?
— Те, что освящены потомством... возможно, из-за моей профессии преподавателя, но не только. Флобер, Стендаль... Говорят, что их почитатели непримиримы. Но почему бы не любить одновременно и романы широкого дыхания, как у Стендаля, который бежит за своими персонажами, чтобы узнать, что с ними случится, и терпеливое письмо, навязчивый поиск совершенства, как у Флобера?
— Какие авторы питали вас, сопровождали в вашей собственной писательской практике?
— Все, кого я люблю, их много! Для простоты можно выделить тех, кто научил меня важности структуры в романе, — Перека, Фолкнера и тех, у кого я нахожу образцы стиля: Марселя Эме, например. Или мастеров в обоих аспектах, как Раймон Кено.
Иногда, приступая к какой-то главе романа, я говорю себе: так, эту я напишу в стендалевской манере, потому что здесь нужна своего рода отстранённость. А перечитывая себя, понимаю, что эта глава написана, как и все остальные.
— С кем из современных авторов вы чувствуете близость? Есть ли авторы, за творчеством которых вы следите?
— Я очень люблю авторов из издательства Minuit или тех, кто там начинал. Я прочёл все романы Патрика Девиля и всего Кристиана Остера, чья способность держать читателя в напряжении, когда ничего (или почти ничего) не происходит, меня завораживает. Туссан тоже, хотя последний его роман показался мне разработкой уже истощающейся жилы. И неизменно Жан Эшноз, преданным поклонником которого я являюсь. «Занятость почв» — это чудо на двадцати страницах!
Не забуду и Эрика Шевийяра, который каждый раз заново изобретает литературу и чей ежедневный блог стал для меня необходимым; Пьера Мишона, который, как мне кажется, очерчивает стилистический горизонт на службе зрелой мысли и огромной культуры.
Эти двое для меня — определяющие ориентиры, которые заставляют отчаяться писать, прежде чем броситься к чистому листу. С тревогой: сколько останется читателей, достаточно тонких, обладающих достаточным слухом, чтобы читать Мишона через одно-два поколения?
Все эти авторы пишут тексты, не сводимые к киноадаптации. Для меня это первостепенный критерий принадлежности к литературе — тогда как столько авторов только и мечтают об экранизации! Но пишут не потому, что не умеют снимать кино.
— Какое произведение или какого автора, по вашему мнению, незаслуженно обойдённого вниманием, вы хотели бы открыть?
— Мне бы хотелось, чтобы не теряли из виду таких авторов, как Анри Кале, Раймон Герен, Эмманюэль Бов, Жан Фортон, которого переиздает Finitude.
А если бы не существовало языкового барьера — великий плутовской роман «Франсион» Шарля Сореля, начала XVII века. Как нантец я хотел бы защитить романы Робера де Гулена: когда мне пришлось перечитать их для лекции, меня поразили качества и цельность этого творчества.
— Мы говорим здесь о романе, но читаете ли вы эссе, критику, поэзию, драматургию?
— Довольно мало эссе, посвящённых литературе, возможно, потому что я преподаю её на скромном уровне. Кое-что всё же читаю: Саррот, Грак, Женетт, или в совсем уж смещённом, но стимулирующем жанре — Пьер Байар. Я постоянно возвращаюсь к Монтеню, который продолжает обращаться к нам. Поэзию читаю недостаточно: Жаккотте или то, что попадается по случаю, — например, наш друг Бернар Бретоньер.
Зато у меня в голове полно стихов, которые можно выучить наизусть и которые я декламирую себе на ходу. Современная поэзия утратила эти корни: ритм, стих, которые прежде имели мнемотехническую функцию.
— Складывается впечатление, что вы читаете в основном французскую литературу. А иностранную?
— Меньше, потому что практика перевода с латыни и греческого (в рамках школьной программы) предупредила меня о невозможности перевода. Что останется от Расина в переводе, лишённого возвышенной музыки? Я всё же читаю немного, но всегда с чувством фрустрации от мысли, что ускользает нечто существенное.
Переведённая книга — это Бах на аккордеоне: лучше, чем ничего. За исключением авторов, пишущих тезисно. Я очень высоко ценю Борхеса, Достоевского, Толстого, Шекспира, Кальвино, многих других. Современных тоже — сейчас я читаю потрясающий роман итальянца Франческо Пермуньяна, — но очень быстро возвращаюсь к своему языку, который и есть моя вселенная.