Нам нужны новые системы сострадания, общих обязательств, взаимозависимости, хрупкости. Интервью с Максом Портером
Макс Портер — писатель, книготорговец, член Королевского литературного общества, а также председатель жюри Международной Букеровской премии в 2025 году. Его книга «Тихоня» в переводе Сергея Карпова выходит в феврале в издательстве «Поляндрия». Он пишет, сцепляя фразы в особом ритме, а слова в его книгах, в противовес законам физики, парят над плоскостью страниц. В тесных рамках 144 страниц романа автор разворачивает экзистенциальные бури. Его знаменитый дебютный роман «Горе — это штука с перьями» (2015) экранизирован под названием «Сущность», а в 2025 году по книге «Тихоня» был также снят фильм «Стив» с Киллианом Мерфи в главной роли.
Действие романа «Тихоня» происходит в сельской местности в Англии в 1995 году и рассказывает о нескольких странных часах из жизни молодого человека, который сбегает из «Последнего шанса» — приюта для проблемных подростков. Тихоня несёт рюкзак, полный камней, и хор голосов в голове, которого не может заглушить кассета в его Walkman. Ночью он пробирается сквозь темноту с привычными трудностями, с которыми прожил всю свою жизнь. Воспоминания — острые, обрывочные, часто смешные — проступают на экране его сознания. Звучит хип-хоп. Есть призрак по имени Ева. Есть ярость и боль и проблеск спасения. Прежде всего роман — прекрасная проза. «Тихоня» исследует кризис маскулинности и ставит вопросы о культурной ответственности общества перед молодыми мужчинами.
Поговорили с Максом Портером о главных героях книги, о влиянии музыки 1990-х на культуру, о дефиците сильных и эмоциональных мужских персонажей и о том, почему нам необходимо быть «решительными и радикальными в нашей вере в то, что решения существуют» — для сложных проблем, стоящих сегодня перед мужчинами.
— Как вы нашли своего главного героя — Тихоню? Или он нашёл вас?
— Он появился из средневекового манускрипта, о котором я писал для другого проекта, и из викторианского триллера Penny Dreadful, который я пока отложил в сторону, и из сна о прозрачной фигуре в лесу, сквозь которую протекали нечеловеческие энергии, и из моих троих сыновей, и из нескольких друзей, которых я потерял или почти потерял, и из некоторых ребят, с которыми я работаю как наставник. Он нашёл меня в конце школьных каникул, когда у меня не получалось писать, и ворвался на страницы на полном ходу.
— Как многие отмечают, Тихоня — сложная смесь нейробиологии и социализации. Вы рассматриваете его таким образом?
— Нет, но я знал, что так будет. Мне как романисту пришлось сопротивляться любым подобным дискурсам, чтобы парень не превратился в эссе или слепок моих интересов. Я считаю, что он разорвал этот шаблон, и его персонаж нельзя рассматривать таким образом. Я бы хотел, чтобы читатель удивился. Потому что Тихоня удивлял меня временами, и это было интересно, и я дал ему эту свободу, поскольку я не одержим контролем ни в качестве писателя, ни в качестве родителя.
— Мне нравится ваш стиль письма: лаконичный и в то же время изысканный и полифонический. Возможно, здесь прослеживается некоторое влияние Джойса? Вы пишете с оглядкой на конкретные технические концепции или скорее интуитивно?
— Полностью интуитивно. Есть лишь один момент в книге, написанный по плану, — именно так, как я и собирался. В остальном же роман — это машина для доставки Тихони к пруду, так что основной моей задачей было создание эмоциональной атмосферы. Я не изучал английскую литературу, так что иногда удивляюсь, когда в моей работе находят техники, влияния и определённые литературные приёмы. Когда я пишу — я просто пишу.
— Несмотря на импрессионистскую и психоделическую подачу материала, у «Тихони» есть прочный повествовательный стержень, сюжет, если можно так сказать. Этот нарратив возник из вашего стиля письма или напротив — ваш стиль письма возник из нарратива?
— Второе. Вы слишком добры, называя это сюжетом. Я знал, что Тихоня идёт к пруду. Я знал, что он несёт рюкзак с камнями. Я знал, что будет в конце. Были жизненно важны различные пояснения (например, причинно-следственные связи мальчишеской травмы) и — музыка, хонтология, травля, терапия, кетамин, мёртвые животные. Все эти вещи очень значимы для понимания текста. Появление Евы стало незапланированным психическим импульсом, она появилась словно сама собой. Я понял, насколько я погружён в пересекающиеся сознания персонажей, только когда попытался специально достичь этого на уровне предложения, начать писать сознательно.
— Ритмы хип-хопа пронизывают «Тихоню» и другие ваши работы. Какие хип-хоп-исполнители оказали на вас влияние?
— Вы первый, кто задаёт мне этот вопрос, и я вам признателен. Музыка влияет на меня в очень большой степени. Я не буду утомлять вас историей моей любви к хип-хопу за те три десятилетия, что я его слушаю, но вот некоторые основные исполнители, которые мне очень нравятся: Doom, Billy Woods, Homeboy Sandman, J Dilla, Jehst, Eligh/Living Legends, NoName, Hieroglyphics Crew/Souls of Mischief, Mike Ladd/Company Flow, JonwWayne, Scallops Hotel, Aesop Rock, Roots Manuva, Ghostface Killah, Saul Williams, Ursula Rucker, Spillage Village, Wilma Archer.
— Среди прочих достоинств «Тихони» — признание в любви музыке 90-х. На ваш взгляд, что делает музыку того десятилетия особенной?
— Что ж, возьмём меня в качестве примера, допустим, в 1997 году. У меня в плеере Portishead. Я сгребаю листья на соседском участке, чтобы заработать денег на покупку антологий Mo’ Wax. Ninja Tune выпускают пластинки. Я поглощаю хип-хоп, мы все передаём Wu-Tang Clan из рук в руки, будто это Библия. Я открываю для себя британский хип-хоп, инструментальный хип-хоп, немецкий и французский хип-хоп, эйсид-джаз. Бристоль просто осыпает мир этим невероятным звуком. Я еду в «Мистера Бонго» или Soul Jazz в Лондоне, чтобы купить невероятную музыку со всего мира. Мой брат приносит домой ранние релизы Metalheadz и V Recordings, драм-н-бейс, собирающий столь разнообразные музыкальные формы и создающий самобытный звук. Я коллекционирую блюз, регги и фолк на кассетах. Мой дядя живёт в Эфиопии и присылает мне невероятный блюз и джаз. Мой подарок на день рождения — пойти на концерт Али Фарки Туре. Можете себе представить?! Лучший нашего времени. Даже поп-музыка хороша. Дети слушают Fugees и Prodigy по радио, и в 1997 это просто то, что мне нравится. Инди-дети создавали очень интересную новую музыку. Панки делали своё дело, готы делали своё. Классическая музыкальная сцена процветала. Это был пик аналоговой культуры.
— Набирает обороты более широкий дискурс о кризисе мальчиков и мужчин, о котором невольно думаешь, читая «Тихоню». Как подтолкнуть в обществе эту тему?
— Я знаю, что уже много лет на нашей планете разворачивается глобальный кризис маскулинности. Он наносит человечеству огромный ущерб. Но даже помимо этого общего знания есть некоторые мрачные истины сегодняшнего дня, которые меня по-настоящему пугают. Естественно, они отражены и в романе. Думаю, всё начинается с разговоров дома, с особенностей нашей речи, с наших отношений. Мы сами постоянно, день за днём, совершаем эту работу. Мы последовательны: сначала делаем едкие замечания, когда дети спотыкаются и падают, играя в футбол, а потом негативно реагируем на их представления о гендере.
Меня встревожило, что даже в либеральной британской газете [в рецензии] концовка «Тихони» была описана как «чистая доза сентиментальности», в которой «правило „никаких объятий“ из „Сайнфелда“ не соблюдается». Меня откровенно разочаровывает и ужасает, что решение обнять, прикоснуться к человеку в состоянии жестокого кризиса считается избытком нежности. Скажите это сиделке, или паллиативному врачу, или акушерке, то есть людям, которые делают человеческую работу. Мы столетиями были очень жёсткими, и посмотрите, к чему это привело. И сегодня стоило бы и в жизни, и в литературе чаще говорить о маскулинности, о сострадании, о взаимоотношениях, чтобы создать новую истину, которая станет аксиомой для общества. Загнанный в клетку зверь бьётся в истерике, и не нужно быть психоаналитиком, тренером, политиком, генералом или искусствоведом, чтобы увидеть, что конечный результат — забвение для всех нас. Нам нужны новые формы проявления сострадания, уважения и даже нежности. И создание новых взаимоотношений между людьми начинается с языка, с речи, с разговоров, в которых на уровне слов, наименований, терминов проявляются человеческие чувства. Потому что сегодня человечество стремится к гибели, ведь в языке, в мужском поведении закодирован этот путь — и для жертвы, и для агрессора.
— В «Тихоне» вы блестяще пишете о внутреннем мире мужчины, особенно о том, что его ранит и даже калечит. В современной литературе мы видим дефицит сильных, умных, стойких, сострадающих, справедливых мужских персонажей. Что вы об этом думаете?
— Не знаю. Возможно, это современный культурный феномен. Интересно, что их нет в литературе, потому что совершенно точно они есть в моей жизни! К сожалению, в ней — а ещё и в литературе — также есть и ужасающее количество занимательных говнюков и социопатов. Это сильно расстраивает некоторых читателей. Могу лишь предложить им читать вбок или задом наперёд или писать книги самостоятельно, как люди всегда и делали. В культурной индустрии всегда есть множество разнообразных недостатков, и у нас всегда есть выбор — прилагать усилия, или протестовать, или уходить из игры с отвращением. Кстати говоря, меня однажды спросили, считаю ли я важным, что отец в моём романе «Лэнни» мастурбирует. И я ответил, что не особо задумывался об этом, но если именно это выглядит правдиво и может иллюстрировать, что мужчины — колоссальные придурки, тогда да, это важно! Я отказываюсь молчать и отрицать очевидное.
— Что может сделать общественность, чтобы проявить хорошее и доброе начало и нивелировать проявления жестокости у подростков мужского пола?
— У меня нет достаточной квалификации, чтобы строить такие предположения. Скажу, что ролевые модели — важная штука. Мы просто не должны давать площадку для высказываний токсичным фигурам. У нас у всех должен быть моральный компас — как у отдельных людей, так и у представителей общественности. Мой сын не должен знать об Эндрю Тейте больше, чем о Махатме Ганди.
С британской точки зрения в этом много идеологии. Нынешнее правительство решило сократить финансирование социальной сферы, закрыть молодёжные клубы, прикрыть библиотеки, усугубить неравенство в школе, на этапе финансирования университетов, на этапе выхода на работу. А затем зомби-политики решают «запретить слоняться в парках». Так что — буквально — что должны делать наши молодые люди и где? Никто не смог бы придумать лучшую систему для создания злых, обиженных, скучающих, безнадёжных людей.
— Как нам убедить мужчин принимать сложные вызовы, стоящие сегодня перед мальчиками и мужчинами? В наших литературных пространствах, например, мужчины часто не решаются открыто выступать друг за друга.
— Не знаю. Возможно, это выглядит как отдельная проблема, отвлекающая внимание от более важных кризисов, таких, как глобальное неравенство, насилие над женщинами, повсеместный расизм, климатический кризис, тогда как это общая проблема, касающаяся каждого. У нас сложный системный сбой, поэтому мы больше не можем кричать из наших отдельных лагерей: «А как насчет этой проблемы?» Мы должны точно диагностировать и чётко определять связь между этими кризисами. Мы должны быть решительными и радикальными в нашей вере, что нужные решения существуют, и в нашем стремлении сотрудничать в их поиске.
— Как нам объединиться, чтобы разрешить эти глобальные кризисы мальчиков и мужчин?
— Кажется, эту насущную проблему необходимо рассматривать в тесной связи с другими общественными проблемами, другими гранями социального ландшафта. Здесь нет противопоставления феминизму, гендерному равенству, борьбе бесчисленных движений за социальную справедливость. Я вижу, что только сотрудничество разных социальных слоёв может привести к решениям, способным вывести общество на новый уровень взаимопонимания.
Photo by Betty Bhandari