Меня интересует роль и значение личного выбора и действия в мире, возможно, крайне предопределённом. Интервью с Йоанной Элми
Йоанна Элми — болгарская писательница и журналистка. Входит в число выдающихся молодых литературных деятелей своей страны. Выпускница университета Париж III Новая Сорбонна, где изучала международные отношения, английскую литературу и историю, а также Амстердамского университета, который окончила со степенью магистра в области политических коммуникаций. Стипендиатка Per Aspera ad Astra (программа создана при поддержке болгарского фонда культурных перспектив) и Elizabeth Kostova Foundation в 2019 году в числе участников Созопольских писательских семинаров.
Её дебютный роман «Сделаны из вины» получил самую престижную болгарскую премию в области современной литературы в 2022 году и вошёл в шорт-лист нескольких других национальных наград. Книга переведена более чем на пятнадцать языков, на русском «Сделаны из вины» выходят в NoAge в переводе Антонины Тверицкой.
В этом романе переплетаются истории трёх женщин — бабушки, матери и внучки, чьи отношения отражают коллективную травму болгарского общества за последние почти 80 лет. «Сделаны из вины» — это также книга об эмиграции и ностальгии, о домашнем насилии, о молодости и ещё не обманутой надежде на лучшее будущее. Редактором книги выступил Георги Господинов, автор книги «Времеубежище», которая вышла в NoAge в 2023 году в переводе Наталии Нанкиновой.
Сегодня Йоанна живёт попеременно в США и родной Болгарии, где руководит собственным проектом, направленным на модернизацию болгарского литературного канона и облегчение доступа к литературе и литературным знаниям. Поговорили о литературе и медленном чтении, о книгах и библиотеках, об исторических процессах и коллективном опыте, а также о планах и следовании за собой.
— Изменилось ли ваше отношение к чтению после того, как вы начали писать?
— Я филолог с особым интересом к литературе, и моё отношение к чтению давно перешло от любительского к техническому. В один ряд со знакомым клише, что мы не можем писать, если не читаем, я бы добавила: если мы не читаем хорошо. Недавно я нашла интересную параллель между Борхесом и Лилиевым. Первый говорит, что хорошие читатели так же редки, как и хорошие авторы, а чтение — это занятие более высокое, чем письмо. Лилиев считает, что чтение — это тоже форма творчества, и добавляет, что старается меньше писать и больше читать. Для меня всё менялось таким образом — чем больше я читаю, тем меньше я пишу.
— «Сделаны из вины» описывает множество контрастов между болгарской и американской средой. Как различается отношение читателей к литературе?
— Я могла бы говорить об этом часами, но ради читателя буду сдерживать себя, как только смогу. Последний год я работаю продавцом в независимом книжном магазине в США и наблюдаю эти процессы с самого низа. Американский и англоязычный читатель в целом столь же привилегирован, сколь и обделён. Привилегирован, потому что существует огромный выбор из постоянного потока новинок на одном из самых быстрых и гибких рынков. Обделён, потому что издательское дело стало монополией, что, в свою очередь, приводит к унифицированному содержанию. Определение бестселлера также довольно гибко, что очевидно плохо, потому что очень хорошие авторы могут утонуть в этом фоновом шуме. В то же время только 3 % литературы, издаваемой на английском языке, — переводные книги, что неминуемо означает обделённость читателя и с культурной точки зрения: он видит мир через узкую линзу собственных культурных предубеждений. Но книги, написанные иммигрантами в Штатах, на данный момент очень сильны и пользуются большим спросом. Из-за прекрасной работы рыночной машины американская литература достигает болгарского читателя очень быстро, иногда за считанные месяцы. Мне кажется, что по сравнению с американским на болгарском рынке всё еще много небольших независимых издательств. Достаточно людей в Болгарии поддерживают разные виды книг, и у читателя есть выбор. В то время как американскому книжному бизнесу угрожает Amazon, продающий книги по низким ценам за счёт всех причастных — переводчиков, редакторов, издателей, авторов, — я вижу угрозу для болгарской книги в возможности издавать дорогие книги по низким ценам и покрывать разницу деньгами из неизвестных источников.
Ваш вопрос был об отношении читателей — я думаю, что людям нравится читать везде. Усилия следует направлять на поддержку культуры чтения не в плане потребления книг — на каждую книгу есть свой читатель, — а в плане того, как добиться чистого чтения как части рыночной экономики: например, через поддержку независимых издателей и книготорговцев, прозрачное владение издательствами, сопротивление монополиям и отказ от упрощения ради развлечения.
— Почему важно сохранять чтение «медленным удовольствием» и почему это такой вызов?
— Платформы вроде Goodreads, где мы сводим книги к цифрам и звёздам, кажется, забирают часть романтики, принижают ритуал. В то же время они дают нам повод говорить о книгах, так что, возможно, я старомодна. Я читаю не много и читаю медленно, я трачу ещё больше времени на выбор того, что буду читать. Часто мне требуется много времени после того, как я заканчиваю книгу, чтобы вернуться в равновесие реальности и моего собственного «я», включая письмо. Я избегаю предписаний: пусть каждый читает так, как считает лучшим для книги и своего читательского вкуса.
— Какие ваши любимые места и состояния для глубокого и чувственного чтения?
— Я часто читаю более одной книги и автора одновременно, потому что я люблю интертекстуальность и мне нравится искать похожие символы и паттерны, диалог автора с самим собой или другими авторами. Я вступаю в своего рода личную литературную игру. Последние книги, которые я читала таким образом, — «Колесо Времени» Роберта Джордана и «Лабиринты» Борхеса. Бывает, я хватаю настолько хорошую книгу, что невозможно читать что-либо ещё параллельно, — как «Музей покинутых секретов» Оксаны Забужко, после которой я приходила в себя с помощью короткой, но ужасно мощной «Керван за гарвани» Эмине Садки.
Когда твоя работа связана с книгами и письмом, способ чтения меняется. Как-то уже не получается погрузиться в книгу, прочувствовать её полностью, ты всегда читаешь её с оглядкой на шестерёнки и механизмы текста. В «Книгах Иакова» Токарчук и в романе Забужко мне удалось пережить оба состояния одновременно. В любом случае я читаю везде, чаще всего в кресле у балкона дома, потому что я люблю естественный свет и время от времени смотреть на жизнь за моим окном. Я часто слушаю нон-фикшн книги, выполняя другую работу или выгуливая собаку, если только это не книга по истории или философии, — их я читаю на бумаге, с карандашом в руке.
— У вас есть опыт и впечатления от библиотек и читальных залов за пределами Болгарии. Чему мы можем у них научиться? Какие самые интересные библиотеки вы посетили?
— Я провела последний год в Делавэре, который мы в шутку называем самым неизвестным штатом в США: он находится в середине нигде. В Соединённых Штатах передвигаться без машины очень сложно. Тем не менее, почти в каждом маленьком городке есть библиотека, и часто к библиотекам ведут велодорожки. Карточку можно получить бесплатно, коллекции небольшие, но библиотеки взаимосвязаны, так что вы можете заказать книгу из другой библиотеки в США и забрать её в ближайшем к вам филиале через несколько дней.
Когда я училась в Париже, я провела огромное количество времени в нескольких библиотеках. Моей любимой была библиотека Sainte-Barbe из-за её больших окон и близости к Пантеону. Мой студенческий билет давал доступ к большинству библиотек, и я иногда заходила в них просто посмотреть и почувствовать пульс места, как это было с Национальной библиотекой в Париже.
Я никогда не забуду библиотеку в Ниме, на юге Франции, потому что она казалась идеальной библиотекой — с фойе, где можно просто посидеть и почитать сегодняшнюю газету, пока заряжаешь телефон; со специализированным пространством для академических исследований и общей зоной библиотеки для школьников и студентов. И всё это в маленьком городке.
Этого очень не хватает в болгарских библиотеках, не говоря уже о позорном запустении домов культуры. Этот огромный ресурс нуждается в нашем внимании. Даже в Столичной библиотеке (Софийская библиотека) книги расставлены хаотично, они не расположены в алфавитном порядке, нет понятной карты различных разделов, я также не видела тематических рекомендаций от библиотекарей по насущным вопросам, что очень необходимо, потому что мы понимаем мир через литературу.
Я пожертвовала большинство авторских экземпляров моих книг в библиотеки, и когда я пошла посмотреть, есть ли у читателей доступ к ним, оказалось, что один хранится в фонде и читателям не разрешают забирать его из здания, а другой не был внесён в систему. Это первый раз, когда я столкнулась с такой практикой. Я уверена, что к недорогим изданиям читатель всегда должен иметь доступ и возможность взять книгу на дом, вместо того чтобы библиотека хранила её, как в музее, — это просто не имеет смысла. Это, конечно, субъективные впечатления, возможно, я ошибаюсь. И важно сказать, что болгарские библиотекари и книготорговцы делают всё возможное, но ограничены серьёзной нехваткой финансовой и логистической поддержки культурного сектора. Даже самая большая инициатива в конечном итоге упрётся в стену неадекватного управления культурными ресурсами. Я надеюсь, что это может измениться, но для того чтобы эта перемена произошла, нам нужно говорить об этом, предлагать конструктивную критику, вносить свой собственный вклад пожертвованиями, усилиями, временем.
— Какие книги произвели на вас сильное впечатление в последнее время?
— Я никогда не смогу ответить на этот вопрос одним названием: это невозможно. Я уже упоминала некоторые книги выше и добавлю новый перевод «Одиссеи» на английский язык Эмили Уилсон, который сохраняет исходное количество стихов текста, но меняет метр с оригинального гекзаметра на более классический и естественный для английского языка ямбный пентаметр. Для тех, кто не знаком, позвольте объяснить, какое это тонкое чувство и владение языком — взять классический текст, который покоится на определённой структуре, каркасе, и перенести его в другую классическую структуру и каркас, на шекспировский английский, не лишая читателя смысла текста. Работа Уилсон также важна ещё и противостоянием представлению о том, что классические тексты должны быть полны архаизмов и сложных слов, якобы передающих ощущение исторического периода, — напротив, она опирается на более прямой язык и характерные для Гомера повторы фраз. А сейчас я читаю действительно впечатляющую книгу французского историка Йохана Шапуто, который рассматривает нацистскую идеологию через её присутствие в повседневном языке и её контроль над «человеческими ресурсами».
— В «Сделаны из вины» широко представлены периоды социализма и перехода. Сами вы не были прямым свидетелем этих исторических процессов, но вам удаётся передать их аутентично через личные истории трех главных героинь. Как?
— Одним из моих самых больших опасений в ходе работы над книгой было то, что сюжетные линии, свидетелем и современником которых я не была, будут звучать неестественно и неправдоподобно. Здесь помог тот факт, что большая часть историй очень личные и настоящие, рассказанные людьми, которые их пережили. Также полезным оказалось изучение истории.
Но есть и другое возможное объяснение — в значительной степени мы всё ещё живём в прошлом. Многие из мест, которые мы населяем, до сих пор несут отпечатки тех периодов. Они выстраивают нашу поколенческую память, способность физически прикоснуться к прошлому наших родителей — даже через предметы вроде старой стенки дома или сервиза, который никогда не использовался. Это чисто чувственное ощущение прошлого помогает нам достоверно пережить историю.
— В романе явственно присутствует попытка понять себя через матерей, отцов, бабушек. Что нам приносит это стремление и какие опасности таит?
— Поколенческие связи — это красивый инструмент для самопонимания, так как человек в значительной степени — продукт своей среды и имеет тенденцию повторять одни те же ошибки, которые заложила в него эта среда, пока не найдёт правильный способ их переработать. Преодоление разграничений в обществе, в котором мы живём, также требует осмысления, которое снова проходит через поколенческие отношения.
Единственная опасность — это не познать и не понять себя. И это наблюдается на коллективном уровне в нашем обществе. Нам предстоит пройти долгий путь, пока мы осознаём, почему нас заносит к определённым привычкам и моделям поведения и общения, которые нам мешают.
— Несёт ли общество коллективную травму, одержимы ли все мы «виной и временем»?
— Абсолютно да. Если оглянуться на нашу историю назад во времени, очень редко мы были способны прислушиваться друг к другу, достигать компромисса и разговаривать друг с другом. Диктатура не чужая для нас как в семейном, так и в социальном плане. Мы недостаточно свободны и уверены, чтобы спокойно говорить о своих проблемах. Мне кажется, что здесь кроются причины многих из наших социальных препятствий — просто потому, что хороший разговор и хорошее социальное сосуществование друг с другом отнимают время и усилия. А иногда даже этого недостаточно. Мы видим, что даже страны с сильной традицией консенсусного общения в настоящее время возвращаются к более примитивному отношению к проблемам.
Настоящий момент очень решающий для Болгарии. Мы стоим перед выбором между сильным лидером и спасителем, который освобождает нас от ответственности, и решением самим защитить человеческие ценности жизни, свободы и общения. Как общество мы должны принять решение, продолжать ли по тому же историческому пути или побороться за что-то новое.
— Многие мировые проблемы нагружены подобным ожиданием — консолидировать и объединить нас вокруг одного общего дела. К сожалению, однако, кажется, происходит обратное, и наше общество всё больше поляризуется...
— Все эти ощущения и культурные тенденции в первую очередь подпитываются очень серьёзными социальными и экономическими кризисами, а во-вторых, эксплуатируются пропагандой. Это идёт на пользу определённых людей, но в долгосрочной перспективе просто не полезно для общества. К сожалению, кризисы очень редко выявляют в нас положительное, так как это требует огромной человеческой силы и до некоторой степени привилегий, которых у многих людей нет. В то же время у нас есть интеллигенция, которая в большей своей части порицает, вместо того чтобы вести диалог и объяснять. Это мировая тенденция, мы наблюдаем её не только в Болгарии.
Снова скажу, что нам предстоит коллективный выбор, и трудно определить, куда склонятся весы. Потому что хронические проблемы, которые годами игнорировались, эксплуатируются крайними силами, и нет людей, которые предложили бы смелые и адекватные выходы.
— Какая тема вдохновит вашу следующую книгу?
— Тема та же, что я исследовала в «Сделаны из вины», но на этот раз я надеюсь подойти к ней через совершенно другую нарративность и, возможно, даже жанр — история с большой буквы и история с маленькой (History and story), которые пронизывают всё. Меня интересует роль и значение личного выбора и действия в мире, возможно, крайне предопределённом. Но давайте подождём и посмотрим. Для меня писательство — это бесцельное блуждание по неизвестному, поэтому всегда трудно отвечать на этот вопрос.
— Когда вам труднее всего и когда легче всего следовать за собой?
— Мне это всегда трудно, потому что я хочу учитывать и понимать другого человека до такой степени, что иногда теряю себя в нём. Я учусь находить время, чтобы разговаривать с собой и быть более уверенной, особенно когда я чувствую нутром, что что-то не так, даже если мир пытается убедить меня в обратном. Со временем я нахожу баланс между этими двумя крайностями.