Луис Ландеро и его «Нелепая история»
«Нелепая история» — роман, полный юмора и иронии, история беззаветной любви человека, никогда ранее настоящей любви не знавшего. История дружбы и предательства, обиды и мести. История того, кто всю жизнь пытался быть на высоте, но прилагал для этого слишком много усилий. История нелепая и вместе с тем удивительно правдоподобная и узнаваемая. Эту книгу написал Луис Ландеро, который родился в 1948 году в испанском городе Альбуркерке. Прежде чем сосредоточиться на литературе, он сменил ряд профессий, в том числе несколько лет работал гитаристом-аккомпаниатором. Со временем, однако, страсть к словам одержала верх: Ландеро окончил испаноязычное отделение филологического факультета Мадридского университета Комплутенсе. Затем преподавал литературу в институте Кальдерона де ла Барка, Королевской школе драматического искусства в Мадриде и в институте Эмилии Пардо Басан, был также приглашённым профессором в Йельском университете.
Литературным дебютом Луиса стал роман Juegos de la edad tardía («Игры позднего возраста»), который увидел свет в 1989 году и стал лауреатом Prix Mediterranée, Premio de la Crítica и Premio Nacional de Narrativa. Успешный старт творческой карьеры (на тот момент Ландеро было уже за сорок) позволил автору посвятить своё время написанию новых текстов. За последующие два десятилетия из-под пера писателя вышло множество замечательных произведений, а в 2022 году Луис Ландеро получил Premio Nacional de las Letras Españolas — престижную национальную награду в области испаноязычной литературы. Сегодня книги Ландеро переведены на несколько европейских языков.
Поговорили с автором о «Нелепой истории» и её герое, о любви и ненависти, о литературе и творчестве, об уверенности и тщеславии и о том, почему важно приучать детей к чтению.
— Как появилась «Нелепая история»?
— Лет сорок лет назад я написал около тридцати строк о персонаже, который уже был Марсиалем. Сначала появился его голос, возникла интонация. Я услышал, как говорит мужчина, человек с неважным образованием, говорит о любви к девушке, очаровательной и образованной, из очень респектабельной семьи. Его манера говорить — вот что меня увлекло. Мелодия этого оскорблённого голоса засела во мне и оставалась со мной долгие годы, пока я не решил дать ей немного простора и заставить его говорить, чтобы посмотреть, что же он должен сказать. В конце концов, мне же пришлось его остановить, потому что иначе этому не было бы конца. У меня есть ощущение, что историю написал скорее персонаж по имени Марсиаль, чем я.
В писательстве хорошо то, что тебе в голову приходят незапланированные вещи. Вот ты смотришь фильм или футбольный матч, и внезапно у тебя в голове возникает гул романа. У меня всегда есть блокнотик, карандаш, чтобы записывать внезапные мысли. Но когда ты начинаешь писать, сами слова вдохновляют тебя, сама история направляет тебя.
— Расскажите о герое «Нелепой истории».
— Написав роман, я подумал, что Марсиаль похож на комического персонажа Томаса Бернхарда. Для меня он — обиженный парень, у которого было тяжёлое детство, когда его много унижали. И вот он приходит во взрослую жизнь уже опалённым и с желанием свести счёты со всеми, никому не доверяя. И не умея любить, потому что, если тебя не любили в детстве, вряд ли ты научишься любить, когда вырастешь.
Автор этого романа именно Марсиаль, а не я. Говорю это серьёзно: я позволил вести себя его голосу и его манере быть, которая не имеет ничего общего с моей. Я поставил себя ему на службу, был просто писцом, словно марионетка в его кукольном театре. Поэтому и интонация в тексте его — напыщенная, нелепая, экстравагантная, но в то же время и в чём-то мудрая.
Марсиаль социально и культурно деклассирован, но при этом очарован миром, который для него — как мир Дэйзи для великого Гэтсби, мир элегантности, утончённости, красоты, культуры. Такую своеобразную аристократию духа он видит в Пепите, которую на самом деле даже зовут вовсе не Пепита. Ему, как нищему, бросают крошки от имени. Он человек, уязвлённый в своём достоинстве, который пытается выжить, подняться и войти в мир, который для него закрыт, завоевать женщину, которая не предназначена для него.
— Звучит трагично, но при этом в книге много юмора...
— Для меня «Нелепая история» — забавная, комичная книга, помимо всего драматического, что в ней может быть. Я много смеялся, когда писал её. Потому что в Марсиале есть огромный разрыв между его формой речи и тем, что он делает: всё в конце концов служит нелепым, мелким поступкам. Так комические актёры немого кино, собираясь преподнести возлюбленной цветок, вдруг поскальзываются на банановой кожуре, падают, запутываются в мелочах реальности, несмотря на попытки возвыситься.
Мастер всего этого — Кафка, который научил всех нас, до какой степени повседневные мелочи могут превращаться в кошмары и определять наше экзистенциальное состояние, до какой степени мы нелепы. Кафка был для меня очень важен. Не то чтобы он много присутствует в этой книге, но в глубине — да, присутствует.
Здесь юмор проистекает из дисбаланса: у Марсиаля нет чувства юмора, и именно это делает его ещё смешнее. Это часть того вида юмора, который появляется на лице Бастера Китона, когда он очень серьёзен, но делает глупости.
Чего мой герой терпеть не может в жизни — так это выглядеть нелепо. В нём есть стремление самоутвердиться, он думает, что над ним смеются, что даже читатели книги, которую он пишет, будут над ним смеяться, и доктор Гомес тоже. Он вступает в конфликт с читателями, со всем миром. Он не выносит, когда задевают его достоинство. Пытается заставить себя уважать и стать кем-то в этом мире. Это делает его несколько агрессивным. Он как собака: скалит клыки, хотя и не кусается. И, возможно, даже пустится наутёк при первой же возможности. Но он скалит клыки на всякий случай, чтобы его уважали.
Это немного детское поведение, но если у детей это можно принять, то у взрослых — это повод для визита к психиатру. Хотя я не ставил перед собой задачу описать психологию этого персонажа и не сумел бы. Я ограничился тем, что рассказал его историю. Он говорит, а я поддакиваю, но я знаю этого персонажа так же, как и вы, ни лучше, ни хуже. Это персонаж, которого я видел на расстоянии, и из этой дистанции рождается юмор.
— В чём нелепость этой истории?
— Нелепость появляется, когда ты стремишься ко многому, а остаёшься с малым. Это разрыв между стремлениями и тем, чего ты достигаешь. Вот где рождается нелепость.
— Жизнь Марсиаля летит под откос, когда он влюбляется.
— Многие из нас влюблялись, особенно в юности, по-романтически, возвышенно. Не та любовь, что смешивается с привычкой, а любовь исключительная, вечная, за которую отдал бы жизнь. Во многих фильмах, романах и бульварных романах встречается такая любовь. Эта идеальная любовь: Дульсинея...
— А потом...
— Эта любовь заканчивается так, как заканчивается. Обычно это иллюзии, миражи. Тот же мираж, который может быть у писателя, когда он думает, что напишет замечательный роман, а в итоге получается то, что получается. Но мечтать никто не запрещает. Любовь — это постоянное вдохновение, прекрасная, неиссякаемая мечта, но иногда она становится токсичной и разрушительной.
— Любовь переоценена?
— Я так не думаю. Просто, когда говорят о любви, всегда имеют в виду любовь между партнёрами.
— Но именно любовь между партнёрами заполняет страницы книг и многие часы в кино, не говоря уже о музыке.
— Этот момент немного надоел. Есть другие прекрасные виды любви: любовь-дружба, любовь к природе, к философии, любовь к хорошей еде... Существует столько видов любви...
— Но они не дают такого простора для творчества.
— Это правда. Кажется, все певцы сговорились, чтобы единственной любовью была любовь между партнёрами. В этом смысле она переоценена, да, конечно, но в других аспектах — нет. Поэтому и существует романтизм.
Может быть, ореол вокруг любви создала природа? Спросите петуха, переоценена ли любовь, когда он расфуфыривается, ухаживая за курицей. При этом конечная цель любви в природе — продление рода.
У людей для продления рода любовь не особо нужна, в крайнем случае, немного страсти. Ну если мы говорим о сексуальной составляющей. Для законного продления рода нужно вступать в брак, у этого есть свой протокол, свои правила.
Просто любовь несёт с собой много помпы. Достаточно послушать танго или болеро, чтобы понять, что реальность не такова. Сонеты — тоже не реальность. Хотя иногда... В юности я знал такую любовь, и она мне нравилась. Это была любовь, которая отравляла тебя, похищала твою душу. Но говоря о продлении рода, говорим ли мы о любви?.. Я лезу в мутные воды. Я теоретизирую о любви, хотя я вовсе не тот, кто может это делать.
— Но «Нелепая история» — это же книга о любви?
— Это книга о любви... и о ненависти. Любовь и ненависть — два важных слова, но на самом деле эти столь важные слова ничего нам не говорят и обычно делают нас несчастными. Любовь подразумевает восхищение, ослепление. Марсиаль — деклассированный элемент, а высший класс — нечто ослепительное, там хороший вкус, элегантность, утончённость, умение хорошо одеваться...
— Так в кого же влюблён этот человек, в высший класс или в женщину?
— С одной стороны, он влюблён в Пепиту, с другой — в мир, который олицетворяет Пепита, в избранный социальный класс.
— Тогда давайте поговорим о ненависти, обратной стороне любви.
— Дело в том, что нет любви без ненависти, и иногда одно состояние сменяет другое без заметного перехода. Мы слишком часто видим это в жизни. Этот персонаж, Марсиаль... я бы хотел, чтобы он сам ответил на этот вопрос. Он не доверяет другим, думает, что другие будут смеяться над ним, и не питает ни к кому симпатии.
— Может быть, он чувствует ненависть?
— Да, но ненависть — это ещё одно из тех важных слов, которое нужно сильно уточнить, прежде чем использовать. Марсиаль враждует с человеческим родом, с ближним.
— А ненависть тоже вдохновляет? Бывает ли ненависть с первого взгляда?
— Бывают люди, которые тебе неприятны с первой же встречи, да. И ненависть, когда она глубоко въедается, очень устойчива, вероятно, больше, чем любовь. По крайней мере, она долго остаётся свежей. Любовь хиреет, угасает, приходит покой, страсть исчезает. А ненависть остаётся живой, постоянной. Это моё впечатление, не принимай это за чистую монету.
— В вас есть что-то от Марсиаля или в Марсиале есть что-то от вас?
— Чёрт! В принципе, нет. Я дал ему кое-что взаймы или, скорее, некоторые идеи Марсиаля я тоже разделяю...
— О любви?
— Нет, не о любви и не о ненависти. Я разделяю мнение, что жизнь должна быть весёлой, что нужно собираться, чтобы посмеяться, что еда должна быть праздником. Возможно, я тоже разделяю дешёвую концепцию счастья, которую продают сегодня.
Марсиаль — самостоятельный персонаж, но я думаю, что в большинстве вещей он не имеет ко мне особого отношения. Он далёк от того, кем, как я считаю, я являюсь, но я также чувствую себя близким к нему, потому что он симпатичный мне парень. Он наивный, слабый человек.
— Сложно ли писать истории, близкие себе?
— Нет, нет, возможно, даже легче, когда истории ближе к тебе. Меньше нужно выдумывать. Выдумывать сложно, а воображение — дефицитный товар. Это говорил Бароха. Когда ты говоришь о своей жизни, хотя воображение тоже играет роль, возможно, ты уже прошёл большую часть пути. Во всяком случае, писать легко, когда ты соединяешься с темой.
— В случае с Марсиалем или женским персонажем, Пепитой, вы ориентировались на кого-то конкретного?
— Пепита — это одна из тех красивых, чудесных девушек, которые появляются во многих романах. В этом есть и что-то автобиографическое, потому что я тоже влюблялся в юности в красивейших, недостижимых девушек, к тому же богатых и образованных. И я думаю, что такие вещи остаются с тобой. Марсиаль тоже вдохновлён персонажами из реальности. Не одним конкретным человеком, но чертами нескольких.
— Как вы думаете, мы можем встретить на улице кого-то похожего на вашего персонажа?
— Думаю, да. Марсиаль — человек, который знает человеческие низости, как знаем их все мы, но он говорит о них, не скрывает. Остальные же скрывают собственные мерзости. Мы показываем только лучшее, что в нас есть, то, что хорошо.
— В романе он производит впечатление очень важного человека.
— Да, но он важен, потому что слаб.
— Важность скрывает человеческую слабость?
— Я в этом убеждён. Травмы детства будут сопровождать Марсиаля его всю жизнь, и эта важность — просто маска, как и любая другая. Другие надевают маску простых и симпатичных людей, тех, что ходят по полям, похлопывая крестьян по плечу или разговаривая с ними, как с равными.
— Марсиаль получился противоречивым персонажем...
— Некоторые читатели говорят мне, что он им нравится, другие — что не нравится, третьи — так себе. Каждый говорит своё, и мне в некотором роде льстит эта противоречивость моего персонажа. Из этого можно сделать вывод, что персонаж хорошо прописан. Потому что часто утверждают, что существует столько же романов, сколько и читателей... И это правда: сколько читателей, столько и книг. Потому что читатель — это тот, кто в конечном итоге создаёт роман. Роман не готов, пока кто-то его не прочитает. Надеюсь, это потому, что персонаж хорошо построен. Пока роман пишется, его хозяин — писатель. Но потом хозяин — уже читатель, и именно он имеет решающее слово.
— Для чего вы пишете?
— Я пишу ради удовольствия писать. Я понимаю мир через слова, и чтобы что-то конкретизировать, мне нужен язык. У меня есть множество тетрадей, в которых я пишу заметки и комментарии мелким почерком, потому что меня учили экономить место. Я пишу, не стремясь создать произведение, — большая часть остаётся неопубликованной, но ничего и не теряется. Иногда в этих тетрадях можно найти сцены или семена для какой-нибудь новой истории.
— А почему вы их не публикуете?
— Потому что не стоит. Это скорее литературные упражнения, литературные глупости, чтобы научиться писать ради удовольствия от писания, ради удовольствия понимать себя самого.
|
|
Некоторые из тетрадей, которые Ландеро пишет и хранит у себя дома с 80-х годов. |
— В одном из интервью вы сказали, что литература заставляет тех, кто ею занимается, сопротивляться «сиренам жизни». Вам трудно сопротивляться?
— Мне нет, я всегда был немного одиноким. Мои отношения с жизнью были конфликтными, я никогда нигде не чувствовал себя в своей тарелке, лучше всего мне было с моими книгами. Худшая сирена для писателя — это лень. Писание требует большой силы воли. Этот романтический штамп о том, что если пишешь, то пропускаешь жизнь, — неправда: когда я пишу, я живу наиболее полно. Ну, ещё когда пью виски с друзьями или нахожусь с любимыми.
— Геродот писал, что персы обсуждали тему сначала пьяными, а потом трезвыми, и принимали решение, только если в обоих случаях думали одинаково...
— В жизни иногда ты трезв, а иногда пьян даже без алкоголя, иногда ты чувствуешь себя романтиком, а иногда классиком, иногда муравьём, а иногда цикадой, Дон Кихотом и Санчо.
— Вы говорите, что нас вас оказали влияние Адорно и Шопенгауэр, помимо Кафки.
— Прежде всего Шопенгауэр, который, наряду с Ницше, стал философом писателей. Я увлекаюсь философией, потому что хотел бы понять этот мир. Также я был гитаристом-фламенко. Философы, как и музыка, утешают меня от абсурда жизни.
— Какие книги на вас повлияли?
— «Избранные эссе» Ральфа Уолдо Эмерсона. Эту книгу я читал в 17–18 лет, делая пометки на полях. Эта книга дала мне уверенность в себе, в которой я очень нуждался тогда, — и нуждаюсь сейчас. Эмерсон был моей самопомощью, я читал его несколько раз подряд в каком-то лихорадочном состоянии. Он говорит, что каждый должен с гордостью принимать себя. Что всем нам выпал клочок земли для возделывания. Что, конечно, есть участки побольше, с садами покрепче наших, но мы должны возделывать свой сад, радоваться и довольствоваться своими садами, даже если они маленькие. Это было для меня откровением, чем-то, что позволило мне сильно продвинуться вперёд.
— Разве вам до сих пор нужна уверенность?
— Бывают моменты, когда я думаю, что не умею писать, что сжёг бы всё, что сделал... Это нечто общее для писателей, которые многого жаждут, тех, у кого очень высокая планка, тех, кто, как говорил Фолкнер, «пытался сказать несказанное». Для него тот, кто ближе всего подошёл к этому, был Томас Вулф. Всякий уважающий себя писатель пытается сказать то, что необъяснимо, описать тот мир, который он чувствует бурлящим внутри себя. Это заставляет неизбежно терпеть неудачу, никогда не достигать цели, всегда оставаться на полпути. Как говорил Поль Валери, нельзя писать с ответственностью за совершенство, но нужно стремиться к нему.
— Вы получили много престижных премий — придают ли они уверенности? И какую роль они играют в карьере писателя?
— Были великие писатели, которые никогда не получали премий, но от этого не переставали писать. И есть другие — лауреаты всего возможного, которые не стали великими писателями. Премии — это хорошо, правда, но только если они не сфальсифицированы. Потому что коммерческие премии практически все сфальсифицированы. Но есть другие, честные. И писателю всегда нравится нравиться. Писатель — тот же актёр, который, когда заканчивается спектакль, любит выйти, поприветствовать публику, и чтобы ему аплодировали. Иногда ему приходится выходить аж два раза. Но наступает момент, когда ты говоришь: «Ладно, давайте уже уйдём и продолжим писать». Поэтому не стоит придавать премиям большого значения или зависеть от них, потому что это очень обманчиво.
— Можно ли сказать, что писатели — тщеславны?
— Капелька, а иногда и изрядная доля тщеславия у нас есть. Как во всех гильдиях и профессиях. Всем нам нравится делать работу, и чтобы тебе аплодировали и хвалили. Но тщеславие нужно контролировать. Месяца-двух успеха, слов о том, что твой роман очень хорош, уже достаточно. Проблема, когда тщеславие становится чем-то вызывающим зависимость, и тебе нужно, чтобы тебя хвалили каждый день в году. У каждого есть своя доза тщеславия. И у меня тоже она есть, но я думаю, что довольно хорошо её контролирую.
— Из-под вашего пера вышло множество замечательных произведений. Как вы считаете, вы пишете много или мало?
— Некоторые пишут одну или две книги за всю жизнь, как Хуан Рульфо. У каждого свой ритм, и в этом мы подобны рекам. Дунай течёт в своём ритме, а Ганг — в своём. Ключ к тому, чтобы чувствовать себя в жизни комфортно (я избегаю слова «счастье»), — это найти свой ритм.
— Вы нашли его?
— Не знаю, иногда трудно понять, в каком ритме тебе следует течь.
— В школе вашего родного города, Альбуркерке (Бадахос), создали литературный конкурс коротких произведений, названный вашим именем. При этом современный мир выражает обеспокоенность: кажется, что молодёжи в целом мало нравится не то что писать, а даже читать. Что можно сделать в этом направлении?
— В Испании всегда мало читали, и я бы хотел, чтобы у меня было готовое решение. Боюсь, что его ни у кого нет, хотя все мы знаем, в каком направлении следует двигаться: сначала должно быть хорошее образование, в котором участвует не только школа. Образование — это дело всего общества. Это дом, семья, социальная среда, даже средства массовой информации. Школа брошена на произвол судьбы. Все говорят: «Пусть в школе это исправляют». Да, моя большая надежда — это учителя. Помимо учебных планов, именно они работают на передовой. Я очень на них полагаюсь. Нужно приучать детей читать с малых лет, и я бы отказался от такого количества скучных теоретических заумностей. Наша общая задача — воспитывать хороший вкус, хорошие привычки, медлительность, приучать к неторопливым занятиям.
Чтение противоречит той скорости, с которой сегодня делается всё остальное. Чтение тренирует медлительность, концентрацию, одиночество... Что-то уже экстраординарное, но абсолютно необходимое. Вся система, все современные привычки идут против этого. Чтению противостоит экран — мгновенный, тактильный, это изображение и постоянная его смена... Конечно, это вызывает зависимость. Я и за собой это замечаю! Нельзя оставлять детей надолго с экраном — это отупляет и мало что даёт им с точки зрения интеллектуальных ценностей, какие-то разрозненные факты, которые мало помогают глубже погрузиться в мир.
— Что осталось от того парня из Альбуркерке, который вырос в районе Ла-Просперидад в Мадриде?
— Я тот же самый. Я не чувствую себя сильно изменившимся. Мне по-прежнему нравятся анчоусы в уксусе, пиво, мне нравится моё молчание и моё одиночество. Я по-прежнему сын Сиприано и Антонии. Я всё тот же парень из района, которым когда-то был.