Мы не личности — мы собрание клеток. Интервью с Гильермо Арриагой
В августе во взрослой редакции вышел новый роман Гильермо Арриаги «Аномалии» в переводе с испанского Фатимы Таутиевой. Ранее в NoAge выходила его книга «Спасти огонь».
У писателя и сценариста из Мехико Гильермо Арриаги, номинанта на «Оскар» за «Вавилон» и победителя Каннского кинофестиваля за лучший сценарий к фильму «Три могилы», случился крутой поворот. После оглушительного успеха его романов и сценариев — например, «Сука-любовь», где Мехико показан во всей своей жестокой неприглядности, — Арриага выпустил новый роман «Аномалии». Это головокружительная история о существах, балансирующих между фантастикой и реальностью, гротеском и поэзией, причём повествование погружает читателя в мир, где ритм задаёт научный прогресс. Действие происходит в Англии конца XVIII века, а главный герой, юный аристократ Уильям Бёртон, подвергает сомнению верования и суеверия своей эпохи. Через науку он пытается постичь то, что многие считают божественным промыслом. Изгнанный из богатой семьи и лишённый наследства отцом за то, что решил изучать медицину, Бёртон порывает с собственными предрассудками и страхами. Он ищет объяснения явлениям, которые кажутся необъяснимыми: рождённые с уродствами или увечьями люди, создания, похожие на сверхъестественных, — те самые «аномалии».
«Медицина в те годы всё еще ассоциировалась с колдовством, и большинство считало, что это скорее благодатная почва для шарлатанов, плутов, колдунов и самозванцев, нежели наука. Хирурги были немногим лучше цирюльников», — поясняет Арриага. Этот роман о поиске знания исследует крайности, сложные любовные связи; он говорит о свободных женщинах, об авантюристах с глубоким чувством дружбы и полон персонажей, стоящих перед суровым нравственным выбором и принятием собственной судьбы.
Перевели для вас интервью, в котором Гильермо Арриага рассказывает о своём новом романе, интересе к науке и медицине и о страсти к письму, которая сделала его одним из самых читаемых авторов испаноязычной литературы.
— Вы написали роман, где наука едва ли не главное действующее лицо. Почему решили сосредоточиться на научных темах и медицине?
— Изначально я хотел написать историю об «аномалиях» — существах, которые появляются раз в 300 лет. Я не планировал говорить о науке, но когда углубился в тему, понял: чтобы добраться до «аномалий», нужно пройти через науку... Сама встреча с такими созданиями потрясает. Мне казалось важным, чтобы объяснение было хотя бы максимально научным.
— Как проходило исследование этих существ?
— Я не из тех, кто проводит колоссальные исследования, но медицина всегда меня интересовала. Мой брат учился на ветеринара, когда я был в старших классах, и по вечерам я ходил с ним на лекции в университет. Потом, когда я получал магистерскую степень по истории, я брал курсы именно по истории науки. И наука всегда привлекала моё внимание, особенно медицина.
— Почему вы решили рассказать именно об этих существах, об «аномалиях»?
— Почти всё, что я написал, всегда было связано с личным опытом. Эта история пришла ко мне внезапно, посреди шоссе. Друг вёл машину, я повернулся к нему и сказал: «Вот что я хочу рассказать». А он ответил, что я совсем рехнулся. Это было 12 лет назад. Я редко пишу историю в тот момент, когда она приходит в голову, — я даю себе время, чтобы понять, действительно ли она стоит того.
— Вы когда-нибудь сталкивались с реальными случаями, похожими на тех столь необычных человеческих существ, которые дали название роману?
— Я работал и снимал документальные фильмы с людьми с инвалидностью. Я поддерживаю программы помощи инвалидам в сельских районах. Но я никогда не встречал людей, похожих на «аномалий». Я видел их на видео. Такие случаи, чтобы выжить, появляются раз в двести или триста лет.
— А вы сталкивались с инвалидами, запертыми в загонах со свиньями или курами, как показано в вашем романе?
— Лично — нет. Но один мой знакомый режиссёр в сельской местности Оахаки нашёл парня с церебральным параличом, привязанного среди животных, среди собак, а другого — в загоне для коз.
— Уильям Бёртон, главный герой романа, погружается в свой личный научный поиск, чтобы понять мир, но его окружает масса суеверий. Как вы думаете, люди постоянно мечутся между рациональным и духовным — или же им нужна духовная составляющая, чтобы осмыслить собственное существование?
— Я радикальный атеист и вырос без религиозного воспитания, так что духовное — это не та часть жизни, которая мне лично необходима. Мне кажется, я склоняюсь к разуму и гуманизму. Если в нас, атеистах, и есть что-то общее, так это то, что мы становимся гораздо более человечными и куда больше озабочены благополучием других людей, потому что вместо того чтобы смотреть вверх, мы смотрим другим прямо в глаза — другой человек становится моей непосредственной реальностью. Я считаю, что когда наука не запятнана внешним вмешательством — политическим, экономическим, социальным, — потому что науку тоже можно использовать в своих целях, но когда чистая наука — это единственный интерес, если хотите, она меня завораживает.
— В книге вы говорите, что наука может развиваться только при условии, что общество в неё верит, и речь там идёт о XVIII веке. Но посмотрите, что случилось в наши дни с пандемией: многие люди не просто ставили под сомнение происхождение болезни, но и сами научные методы борьбы с ней. Как вы думаете, почему сейчас так много людей подвергают сомнению науку и её достижения?
— Как вид мы находимся на самом раннем этапе познания тела. И, очевидно, любое решение, которое влияет на тело, всё, что попадает внутрь, неизбежно будет вызывать споры. Забавно, как левые поддерживали научное знание — то есть вакцины, а правые им противостояли. Это было поистине жалко. Очевидно, что у вакцин могут быть непредвиденные последствия. Ты не знаешь, как отреагирует каждый конкретный организм. Если я и вынес что-то из этого романа, так это то, что устройство тела куда сложнее, чем мы можем себе представить. Мы не личности — мы собрание клеток. И то, как эти клетки соединяются и развиваются, — загадка даже для нас самих. Во время пандемии науку политизировали.
— Как вы думаете, прогресс науки потрясает ценности общества?
— Наука позволила значительно увеличить продолжительность жизни. Средняя продолжительность жизни в XVIII веке составляла 48 лет. Сейчас у нас средние показатели около 80. Это изменило социальные отношения, восприятие мира, всё. Наука спасла людей, которые не существовали бы без науки.
— Наше общество пытается быть всё более инклюзивным и помогает интегрировать людей с особенностями. Но в XVIII веке их изолировали или истребляли, как это происходит в природе, в эволюции видов.
— В природе, когда рождается детёныш, непохожий на других, родители сами его убивают, или это делает кто-то из стаи, или они его бросают. Мы сами — биология. Мы не можем дистанцироваться от нашего биологического вида, но если что-то и должно характеризовать человека, то это обязательно эмпатия, спасение другого, в каком бы положении он ни находился. Если бы мы отбросили Стивена Хокинга, например, это была бы чудовищная, ужасная ошибка. Мы можем осознать, что люди с инвалидностью, которых биология отбросила бы, могут внести огромный вклад, если им дать шанс. В столкновении этих двух взглядов персонаж Уильяма Бёртона выбирает эмпатию к другому, а не то, чтобы природа шла своим чередом.
— Женщины в романе отличаются сильной волей, стремлением к самосовершенствованию даже в самых неблагоприятных условиях. Как вы подходили к созданию женских персонажей?
— Я ничего не планировал заранее. Они возникают по ходу дела. Из того, что я узнал в общении с людьми с инвалидностью, — нельзя исключать чувство юмора и оптимизма. Особенно в отношении женщин с какими-либо пороками развития, как, например, женщина-русалка, — нельзя лишать их чувства юмора, нельзя быть снисходительным, нельзя их жалеть. Нужно осознавать, что другой отличен от меня, но он не находится на более низкой ступени, чем я. Один мужчина с синдромом Дауна сказал мне: «Больнее всего нам, когда нас называют детьми с синдромом Дауна, когда мы уже не дети, мы взрослые с другим восприятием. Эта инфантилизация людей с синдромом Дауна — серьёзная ошибка».
— С чисто стилистической точки зрения обращает на себя внимание пунктуация (в романе всего около сотни точек). Какой в этом смысл?
— Когда я пишу роман, я стараюсь подчинить всё интересам рассказа, но всегда хочу делать ставку и рискнуть сделать что-то новое. Я не эксперт по XVIII веку и Англии, но в ту эпоху наборщикам было очень трудно составлять типографские кассы, потому что это делалось вручную. Они просили авторов не ставить пробелы, и поэтому большинство романов того времени написаны сплошным текстом. Чтобы передать это ощущение эпохи и сделать так, чтобы текст воспринимался как произведение, написанное в XVIII веке, я решил наложить на себя ограничения, например, я решил писать длинными абзацами, где фразы разделяются запятыми, а не точками с запятой, чтобы придать тексту каденцию и ритм, близкий к прозе XVIII века. И наконец, я решил использовать только слова, появившиеся до 1790 года. Несмотря на то что я помешан на языке, я стремлюсь к тому, чтобы язык подчинялся истории, а не история — языку. Это заставляло меня переписывать снова и снова. Всё устроено так, чтобы вы почувствовали себя в той эпохе. Наука должна быть близка к поэзии, а не к раз и навсегда данному порядку. Если человечество хотело идти вперёд, было крайне важно никого не оставлять позади.
— Если одним словом, то какая главная тема «Аномалий»? Призвание, отличие, сострадание, переосмысление себя?
— Если назвать что-то одно, я думаю, это роман о знании, и не только научном, но и о признании Другого. Это диалог, который может возникнуть через знание.
— Когда вы пишете роман, возникает ли у вас на каком-то этапе мысль, можно ли его экранизировать?
— Никогда. Я пишу книгу, думая, что это будет книга. Я никогда не думаю: «из этого выйдет отличный сериал или отличное кино», — потому что тогда ты предаёшь саму литературу, начинаешь её проституировать, идёшь на уступки, а литература уступок не терпит. Как, впрочем, и драматическое кино: нельзя сказать «это можно превратить в книгу, комикс, пьесу или оперу». Мне предлагали сделать из фильма «Сука-любовь» оперу, а из «21 грамма» — комикс, но я не думаю о создании фильма или книги с прицелом на то, чтобы потом перевести её в другой формат.
— Вы много рассказывали о своём детстве, о насилии в районе Мехико, где вы росли, где приходилось драться, чтобы выжить. Как это прошлое, тот ранний опыт повлиял на вашу работу как автора?
— Это полностью сформировало меня. Но, к счастью, этот опыт смягчался семьёй — очень образованной, очень любящей, очень поддерживающей. Невозможно было представить, чтобы родители сказали мне не быть писателем. Наоборот, они говорили: будь писателем, иди в это. Отец сказал мне: лучше быть счастливым в своей профессии и мало зарабатывать, чем много зарабатывать в профессии, которая выматывает душу. Это добавляло нюансов к тому, что происходило на улице, но и на улицах было много взаимопонимания, солидарности, братства. К счастью, то насилие не задело меня — оно не повлияло на меня негативно.
— Но это повлияло на ваши истории, потому что в них всегда есть что-то тёмное, всегда есть насилие.
— Конечно, повлияло. Во мне действительно осталось то уличное — говорить всё в лицо и не бояться мрачных тем. На улице нельзя бояться. Тот парень, которого ты видишь, подойдёт и изобьёт тебя. От этого никуда не деться — он тебя изобьёт. Ты учишься не так бояться вещей. В моём случае, хотите верьте, хотите нет, эти побои наполнили меня оптимизмом. Если я мог пережить их, я мог пережить и всё остальное. Мне кажется, я способен выдержать что угодно. Написать книгу — это как получить взбучку. Когда ты выпускаешь её в мир, вдруг появляются критика или замечания, которые могли бы серьёзно ранить, если бы у тебя не было толстой шкуры.
— Как вы справляетесь с такой критикой?
— Хочется их прикончить, но ты говоришь себе: нет, так уж всё устроено. Я не против негативных отзывов, если это не переходит на личности. Когда это насмешки или унижение — тогда говоришь: «Иди ты, приятель». Если же речь о книге — тогда: «Ну что ж, ему не понравилось, он не понял, это не его история». Да, любая критика ранит, потому что ты вкладываешь в книгу душу и сердце. Ты посвящаешь ей годы жизни, жертвуешь здоровьем, а потом вдруг появляются поверхностные суждения.
— Что вам говорили первые читатели «Аномалий»?
— Многие говорили: «Я тебя ненавижу, потому что мне пришлось не спать, раз там нет точек, я не знаю, где остановиться, и я читал, читал, а когда опомнился, было три часа ночи». Люди довольны романом, и им трудно поверить, что это написал я, потому что он очень отличается от того, что я делал раньше.
— Когда вы решили, что хотите рассказывать истории?
— В восемь или девять лет. Я уже тогда использовал бутылку из-под кока-колы, чтобы репетировать получение «Оскара». Я всегда хотел быть писателем и режиссёром. В этом не было никаких сомнений. В какой-то момент, конечно, я хотел стать профессиональным футболистом. И ветеринаром тоже.
— Вы чувствуете себя привилегированным от того, что зарабатываете на жизнь писательством?
— Я живу исключительно на доходы от писательства — оно оплачивает учёбу моих детей в колледже, машины, еду. Честно говоря, я очень счастлив, что зарабатываю на жизнь как писатель. Вся моя жизнь целиком посвящена письму.
— Сколько времени вы уделяете написанию?
— Двенадцать часов в день на протяжении нескольких лет.
— Оно того стоит — все эти усилия?
— Забудьте про деньги и награды. Писать — это так увлекательно, это так затягивает. Не знаю, как другие писатели, но у меня есть навязчивая потребность постоянно сочинять историю. Я пишу в такси, в самолётах, на вокзалах, в кафе, иногда даже когда встречаюсь с друзьями. Конечно, оно того стоит, и быть писателем, да ещё и получать за это деньги, — это привилегия.
https://english.elpais.com/culture/2023-05-07/guillermo-arriaga-when-i-was-a-kid-i-would-use-a-coca-cola-bottle-to-practice-receiving-an-oscar.html
https://www.revistagq.com/noticias/articulo/guillermo-arriaga-entrevista