Нам нужно научиться говорить друг с другом. Интервью с Екатериной Нигматулиной
В мае в NoAge выходит роман Екатерины Нигматулиной «Пчёлы» — о взрослении в девяностые и насилии, когда окружающие видят лишь часть картины, в то время как за харизмой «волшебника»-педагога скрывается хищник. Поговорили с писательницей о том, почему путь к этой книге занял восемь лет, как в одном тексте уживаются цитаты Замятина и песни Высоцкого и почему счастливое детство — это единственная опора, когда привычный мир рушится.
— Ваш путь к этому роману занял восемь лет — от идеи, вдохновленной Замятиным, до курса Марины Степновой. Как за это время трансформировался образ Аглаи и самая идея книги?
— Идея пчел и улья родилась, когда я читала Замятина. Я тогда училась на курсе Марины Степновой и нам нужно было в конце полугодия написать главу. Тогда я придумала Аглаю, но в тот момент у нее была подруга Ада и повествование предполагалось вокруг них двоих. На этой первой главе все и закончилось. Я не пошла на вторую часть курса, отчасти потому что испугалась, отчасти потому что у меня были маленькие дети и мне хотелось проводить как можно больше времени с ними. Роман ужасно эгоистичен, он не терпит соперничества, он требует всё твоё время. А я выбрала печь панкейки, готовить спагетти-карбонару, праздновать все праздники, какие были в календаре и жить свою счастливую жизнь. Но несколько лет спустя, когда Настя Красильникова в своём подкасте Дочь Разбойника выпустила расследования о сексуализированном насилии в школах, я вдруг поняла, что мне нужно отложить свою жизнь и написать этот текст. И он начал писать себя сам, быстро, я едва успевала за ним. Будто пришло время. Из той первой главы осталась Аглая, филатовские усы и черная дыра. Я помню, что в конце курса ребята сделали Марине в подарок альбом с цитатами из романов и иллюстрациями. От меня там были те самые филатовские усы и черная дыра. Вот они и остались.
— Вы много лет преподаете английский и ведете подкасты. Как помог этот опыт в работе над образом Гудвина?
—Мне было очень писать все части про английский. Я преподаю его уже 25 лет и хорошо знаю ощущения и учеников, и педагогов. Кроме того, я сама постоянно учу языки и часто бываю в состоянии того самого тумана, когда ты ничего не понимаешь, и только глаза белой лошади смотрят на тебя и моргают. А ещё я очень люблю язык, звучание слов, обожаю этимологию, мне нравится, как все языки связываются друг с другом и общаются. А вот подкасты, пожалуй, тут не помогали. Я бы даже сказала мешали. Я их все очень люблю, мне просто не хватало на них времени. А с моим обожаемым подкастом Мам, почитай! / Подруги нам и вовсе пришлось перейти на график раз в месяц.
— После двух успешных книг по психологии и воспитанию, каково было переключиться на художественную прозу?
— Мне кажется, я всегда хотела писать прозу, просто боялась, не разрешала себе. А потом поняла, что если я сама себе справку не выпишу, печать не поставлю, что я писатель, никто мне ее не выдаст. И я пошла в свой собственный отдел кадров и потребовала. Выдайте мне, пожалуйста, справку, что я писатель. Выдали. Я храню ее.
— Вы называете «Пчёлы» романом фасеточного зрения. Почему вам было важно дать слово не только Аглае, но и тем, кто окружал ее, — тем, кто видел лишь часть картины или предпочитал не замечать целое?
— Когда я погружалась в мир историй девочек, которые пережили насилие со стороны взрослых мужчин, меня многое тревожило, не давало покоя. И это был один из таких вопросов. Почему люди вокруг ничего не делали? Многие знали, многие догадывались, но никак не реагировали. И даже когда педагоги высказывались, всё заметалось под ковер.
Но роль судьи мне не близка. Я рассказала историю так, как увидела ее. Выводы делают читатели.
Метафора фасеточного зрения пчел очень хорошо отозвалась на мои собственные вопросы. Мне кажется, она, вообще, шире. Каждый из нас глазок-фасетка Бога, Вселенной, того, во что вы верите. Мы видим и чувствуем многое, но не всё. Чтобы увидеть картинку полнее, нам нужно научиться говорить друг с другом, рассказывать друг другу, какой этот мир для тебя, для меня, удивляться, собирать все эти миры вместе. Только так можно победить страх и начать жить из любви.
— В авторском комментарии вы признаетесь, что вас волновал вопрос «умолчания»: как и почему взрослые в 1990-е не пытались помочь девочкам, попавшим в подобные ситуации? Как вы считаете, было ли это молчание следствием общей растерянности того времени или это какая-то глубинная особенность устройства нашего общества?
— С одной стороны, да. Представьте, что вы стоите и смотрите, как мир, который вы так хорошо знали, рушится. Комета прилетела. Все чувствовали, что она летит, но не верили, что долетит и ударит. А она прилетела и бабах! Обломки твоей прежней жизни, как ни пытайся, не склеиваются, как ни обматывай их отцовской изолентой. Ничего не держится. Вот вы просто стоите и удивляетесь, что не умерли. Все, кто пережил девяностые в России, знают, что такое большой взрыв. Видели своими глазами.
С другой стороны, это не только про это. Проблема в том, что нам всем не хватает любви. Настоящей, безусловной. Мы все живем в страхе. Каждого моего героя, и Ольгу Николаевну, и тетю Свету, и Маргариту Антоновну, мне прежде всего хочется крепко обнять и сказать: Я очень сочувствую тебе. Я чувствую, как тебе страшно. Можно я тебя обниму?
И главное — начинать нужно не с других, а с самого себя. Спросить себя: а я, когда увижу перед собой преступление, несправедливость, вот конкретно я, что сделаю? Хватит ли внутри меня любви, чтобы встать и сказать? А если не хватит, где мне ее искать?
— Роман можно считать «портретом изломанных девяностых». Какая деталь из того времени — визуальная или звуковая — стала определяющей при создании самобытной атмосферы книги?
— Времена были действительно непростые, но, если подумать, когда они были простые в нашей стране? Девяностые — это, с одной стороны, бесконечное сажание, пропалывание, выкапывание картошки, чтобы было что есть, но, с другой стороны, это было удивительное время музыки, творчества везде от литературы до рекламных слоганов, время первых розовых лосин цвета фуксии, от которых ты падала в обморок прямо на рынке, время бедности и достоинства, мамбы, которую любит даже Сережа и Милки Вея, который не тонет в воде. Это было непросто, но очень красиво.
— Эпиграфом к роману стала цитата из антиутопии «Мы» Евгения Замятина о «радужных темницах» в зрачках. Можно ли сказать, что «Пчёлы» — своего рода камерная антиутопия, где система тотального контроля выстроена в масштабах мини-государства — внутри одного «улья»?
— Мне нравится эта интерпретация, она расширяет текст. Я безусловно думала об улье как о чёткой, иерархической системе с подчинением, но именно этот смысл не закладывала.
— Вы определяете «Пчёлы» как роман-мюзикл и создали для него плейлист. Какая композиция лучше всего передает состояние Аглаи в тот момент, когда она осознает свою роль?
— Прокофьев. Ромео и Джульетта. Танец рыцарей.
— Гудвин — очевидно, отрицательный персонаж, с профессиональным реноме. В романе показано, как работа становится для Гудвина идеальным прикрытием для совращения несовершеннолетних. Ему часто удавалось выйти сухим из воды и филигранно скрываться. Как вам кажется, почему окружающие так долго не могли распознать в его действиях преступление, и что в поведении таких «педагогов» должно стать главным сигналом тревоги, помогающим не попасть в их ловушку?
— Здесь есть два важных момента. Во-первых, такие мужчины филигранные манипуляторы, они очаровывают всех вокруг, они очень харизматичны. И даже, зная все но, никто не гарантирует вам, что вы не попадете под его очарование. Отделить харизму от манипуляции бывает непросто. Но, кроме этого, есть один момент, мы не можем отрицать, что эти мужчины могли и талантливо преподавать свой предмет, и в то же время совершать преступления. Одно другому не противоречит. Люди очень сложные существа. Так тоже бывает. Мне запомнилась фраза одной из героинь подкаста Насти Красильниковой, что для всех, с кем он не спал, он был отличный учитель. Вот так бывает.
— Вы благодарите создателей подкаста «Дочь разбойника», а также девушек, рассказавших свои истории. Насколько эти реальные свидетельства изменили тональность вашего романа? И есть ли у других героинь «Пчел», помимо Аглаи, прототипы?
Мне кажется, тональность романа зависит не от материалов и темы, а от голоса автора. По поводу прототипов, мои герои это классические герои художественной литературы, у них есть понемногу от всех, кто попал в компост сознания автора.
— В книге много культурных и исторических отсылок — от Бауманки до цитат из песен Высоцкого. На какую аудиторию вы ориентировались в первую очередь: на тех, кто прожил это время, или на более молодых читателей?
Я сейчас выскажу непопулярное мнение, но оно честное. Я писала роман для себя. Но мне кажется, этот текст может быть интересен, как людям моего возраста, потому что это очень ностальгический текст, так и более молодой аудитории, потому что, мне бы хотелось сказать, что такого больше не происходит, но это не так, к сожалению, происходит, но и более взрослой аудитории, с которой часто мы не можем найти общего языка. Нам нужно научиться говорить друг с другом. Про сложное. Про радостное. Про всё.
— Удалось ли вам в процессе письма найти ответ на вопрос: что на самом деле ищет такой человек как Гудвин в своих ученицах? И тот факт, что у него нет реального имени, означает ли, что он — мистификатор, зверь под маской социально приемлемой личины?
— Мы все ищем любви, Гудвин не исключение. Он ищет того, кто смог бы его долюбить, но делает это ужасным способом, за счет детей. Нет, не означает. У меня есть свое объяснение, почему у него нет имени (оно, на самом деле, есть, но его нужно уметь увидеть в тексте), но я оставлю этот вопрос читателям.
— Какая глава далась вам сложнее всего в эмоциональном плане? Были ли моменты, когда хотелось защитить Аглаю от ее собственного выбора?
— Сложнее всего мне писать не что-то эмоционально-нагруженное, такие, даже самые сложные сцены, пишутся обычно потоково, я просто записываю. Сложнее всего мне даются технические отрывки, которые просто нужны, но и тут, главное найти ключ, тогда всё начинает писаться. Никого нельзя защитить от его выбора, можно своими действиями показать, что нет, это не норма, бывает по-другому.
— «Пчёлы» — это больше, чем роман о насилии или взрослении. О чем эта книга лично для вас?
— Для меня это текст про то, как счастливое детство служит человеку лучшей опорой всю жизнь, про то, что нам всем не хватает любви, про то, что мы не видим друг друга, когда смотрим, казалось бы, в упор, про то что девочка не должна выбирать, красивая она или умная, про то, что каждой собаке нужна своя девочка, а каждой девочке собака, про то что нет ничего вкуснее в жизни, чем жареная картошка твоей бабушки, а ещё вот про что. Андрей Прикотенко как-то сказал, что у каждого русского человека в сердце обязательно есть особый уголок, где лежит что-то заветное, тоже очень особенное, и у каждого что-то свое. И, мне кажется, удивительно то, что там спокойно может лежать песня Боярского Дрессировщик, первый съеденный и разрезанный на 16 частей Сникерс, и Пушкин. И одно другому никогда не мешает. Я очень хочу понять, кто мы. И такой удивительный коктейль мне очень нравится.
— Ваша книга снимает табу с очень болезненной темы. Как вы считаете, может ли литература стать той самой «прививкой», которая поможет новому поколению девочек не искать спасения в руках «волшебников»?
— Кадзуо Исигуро в своей нобелевской речи сказал, что суть работы писателя очень проста: ‘Один человек пишет в тихой комнате, пытается наладить контакт с другим человеком, читающим в другой тихой — или, может быть, не такой тихой — комнате.’ И потом он добавил, что для него важно, чтобы тексты передавали чувства. Я запомнила его слова, потому что это очень созвучно мне. Когда я пишу текст, я тоже испытываю много разных чувств: от мерзости до восхищения, часто плачу. Я не знаю, почувствуют ли их мои читатели, мне хочется верить, что да, но как они на них повлияют, мне сложно предсказать, да, и зачем? Чувства, которые испытываю я, когда пишу, всегда действуют на меня одинаково: учат любить, безусловно. Я не уверена, что для этого можно изобрести вакцину. Иначе, почему нас всех ей ещё не привили?
Юля Кузмина