Повесть Киёко Мураты удивительным образом способна передавать погоду: соль и морской ветер, палящее солнце, брызги и слякоть. Платон Жуков о книге «Люди-птицы»
О книге «Люди-птицы» выдающейся японской писательницы Киёко Мураты рассказывает Платон Жуков — издатель, сооснователь книжного магазина «Жёлтый двор».
Острова Гото, пять крупных и горстка поменьше, лежат на самом западе Японии, близ Нагасаки, и простираются в Восточно-Китайском море. До Шанхая оттуда 700 километров; до Токио — 1400. Когда-то они служили последней остановкой японских посольских кораблей на пути в Китай. Здесь забивали трюмы пресной водой и вяленой рыбой, прощались с родной землёй и отправлялись в Танскую империю.
65-летняя Умико приезжает на затерянный между бескрайним небом и толщей воды остров Ёдзё, чтобы забрать оттуда престарелую маму Ио, ныряльщицу 92 лет от роду, живущую там со своей 88-летней подругой, Сомэко, тоже ныряльщицей. Других жителей на острове нет. Население таяло, пока наконец из 30 семей рыбаков не осталось лишь две этих старушки.
Без людей остров зарос сорняками и лозой. Умико хочет забрать мать на большую землю, где «до кабинета офтальмолога всего десять минут пешком», но Ио предпочитает собирать дождевую воду, питаться водорослями вместо овощей и безустанно молиться за души усопших у домашнего алтаря. Ио — единственная местная ныряльщица, способная погрузиться глубже тридцати метров. Она не пользуется гидрокостюмом (слишком легко, улов возрастает), и ей хорошо знаком «глубинный восторг» — опасное чувство эйфории, которое настигает ныряльщика при погружении и морочит голову.
В воды безлюдных островов то и дело заходят китайские рыболовецкие шхуны. Водная граница призрачна и подвижна — ничто не мешает браконьерам прибиться к скалам близ Ёдзё под предлогом убежища от непогоды.
Двум эксцентричным старушкам-ныряльщицам невдомёк, что на самом деле они охраняют государственные границы Японии. Местные власти тратят 20 миллионов йен в год, чтобы катер поставлял на остров газовые баллоны и соевый соус, а бабушки могли изредка выбраться на рынок.
Молодой парень из местной администрации по имени Сиги тоже стремится защитить безлюдную землю от браконьеров и удержать границу на месте. Для этого он старательно имитирует кипучую деятельность с помощью фейерверков, рукописных объявлений на необитаемых островах (?!) и старого магнитофона, подключённого к здоровенным динамикам в бытовке. Посреди скал, бескрайнего неба и величественной тишины Восточно-Китайского моря Сиги на полную громкость включает японский гимн «Кимигаё», только это поп-версии: одна спета айдолом, другая сыграна на электрогитаре.
Ио и Сомэко верят, что мужья и родственники, погибшие в море во время рыбной ловли в ненастную погоду, обратились в перелётных птиц. Старушки надевают самодельные белые маски, кружатся и хлопают руками в птичьем танце прямо у обрыва, чем не на шутку пугают Умико. В молитвах, которые бабушки бормочут, встречаются странные слова вроде «дэус», «авэс» и «саруус» — эту латынь сотни лет назад завезли сюда миссионеры, и с тех пор «тайные христиане», спрятавшиеся на островах, передавали её из уст в уста.
Итак, на никому не нужном японском острове границу обороняют две бабушки и молодой служащий муниципалитета, вооружённый петардами и бумбоксом с каверами «Кимигаё» — таков слегка абсурдный внешний сюжет книги.
Повесть Киёко Мураты удивительным образом способна передавать погоду: соль и морской ветер, палящее солнце, брызги и слякоть. Настоящее действие книги протекает где-то там внутри и с трудом поддаётся описанию.
65-летнюю Умико здесь кличут «девочкой» и «дочкой», а её рассудительность, логика заботы, простое и ясное желание отвезти маму ко врачу и на горячие источники сталкиваются с глубокой привязанностью к месту. Мать героини заявляет: «Я — живой кол, вонзённый в этот остров». Старушки сносят голод, тяжёлый быт и пережидают вдвоём тайфуны не из старческого упрямства или островной гордости. Смысл их поведения ускользает от героини, да и от нас тоже ускользает.
В интервью по случаю выхода книги Киёко Мурата сообщает, что много размышляла о сюкацу — специфически японской практике «подготовки к концу», когда пожилые люди составляют распоряжения, завершают дела, берут суету, связанную с уходом из жизни, на себя, дабы не обременять молодых. Мурата, наоборот, верит в долгую жизнь после семидесяти. Когда дела сделаны и общественный долг возвращён, можно отправиться в приключение. Писательница видит в этом «особый полёт мысли, доступный лишь пожилым». Те, кто молоды духом, могут наконец целиком отдаться идеям, так долго крутившимся в голове. Другими словами, этот возраст дарит определённую внутреннюю свободу, которую мы, похоже, привыкли списывать на старческий маразм.
Киёко Мурата — ветеран писательского дела, обладательница премий Акутагава, Кавабата, Танидзаки и многих других, а также почётный кавалер ордена Восходящего солнца. На Западе она известна главным образом историческим романом про гейшу эпохи Мэйдзи (на русском издан под сенсационным заголовком «Женщина для удовольствий. Исповедь гейши») и послевоенной историей, экранизированной Акирой Куросавой («Рапсодия в августе»). Однако к загадочным и жутковатым элементам жизни на родном Кюсю она обращается далеко не в первый раз.
В её рассказе «Сиоманэки» (1998) один старый учитель вспоминает, как в молодости оказался на тех же далёких островах и видел там сгорбленных пожилых женщин, чьи спины напоминали по форме японское цу — つ. Толкая впереди самодельные ручные тележки, старушки медленно карабкались от береговой линии к автодороге, чтобы броситься под колёса автомобиля. Это был их способ заботиться о потомках: они отдавали жизнь, а детям выплачивали страховку. Об этом герою сообщает местный таксист. «И моя мать среди них» — добавляет он.
Здорово, что «Люди-птицы» Киёко Мураты появятся на русском языке в линейке японских авторов NoAge, да ещё и в серии, где уже вышли книги Хироко Оямада и Юки Исии.
Помимо оригинальных многослойных обложек, «Людей-птиц», «Нору» и «Вековую грязь» объединяет ещё кое-что. Во-первых, все три писательницы — лауреаты премии Акутагава. Во-вторых, каждая из книг посвящена той или иной ловушке: Умико уверена, что «море — это клетка», в «Норе» Мацуура в прямом смысле падает в яму, а героиня «Вековой грязи» застревает в чуждом ей индийском городе. А ещё — мне кажется это важно — действие всех трёх книг происходит вдали от Токио.