Роман — это экстракт реальности. Интервью с Аудур Ава Олафсдоттир

5 февраля 2026

В феврале ждём новый роман «Эдем» исландской писательницы Аудур Ава Олафсдоттир. Ранее в издательстве NoAge выходили её книги «Отель „Тишина“», «Мисс Исландия» и «Человеческое животное». Новый роман — это ода исландскому языку и природе; он полон свежести, простоты и утончённости.

Аудур Ава Олафсдоттир родилась в Рейкьявике, Исландия, в 1958 году. Она известная романистка, драматург и поэт, чьи работы исследуют такие сложные темы, как идентичность, отношения и человеческий опыт. Среди её значимых достижений — получение Литературной премии Северного Совета в 2018 году за роман «Отель „Тишина“» и Исландской литературной премии в 2019 году за роман «Мисс Исландия». Её произведения переведены на множество языков, что утвердило её статус одной из самых значимых современных писательниц Исландии.

Перевели для вас интервью, в котором Аудур Ава размышляет о своём творческом пути и глубоком влиянии, которое язык, культура и свобода оказали на её работы.

— Что значит для вас быть писателем?

— Если бы мне нужно было описать себя как писателя, я бы сказала, что пишу на маргинальном языке меньшинства, которого никто не понимает, — исландском. На нём говорят 360 тысяч человек. И, видимо, поэтому я всегда была так увлечена языками. И ещё, как, наверное, видно в моих текстах, в моих романах, язык — это мощный инструмент, который используется в мире неправильно. Его используют, чтобы получить власть и оправдать эту власть, а вовсе не для того, чтобы строить мосты между людьми, чтобы понять другого. Так что парадокс, возможно, в том, что, будучи писателем, я использую язык как свой инструмент — свой рабочий инструмент. Однако я сомневаюсь в словах, поэтому так часто создаю персонажей, главных героев, у которых есть трудности с самовыражением.

— Продолжите фразу: «Писать — это...»

— Писать — это... Ты должен уменьшить большие проблемы, свести их к человеческому масштабу. Уменьшить до персонажа, до сюжета, до ситуации. Я всегда держу это в уме, когда пишу. Роман — это не реальность. Это никогда не станет всей историей. Это всегда экстракт реальности. Это, знаете, как родник: ты наклоняешься и получаешь концентрированный экстракт. Это немного как детский рисунок. Роман — это одно дерево вместо целого леса, одна страдающая душа — за все страдающие души. Всё, что ты вкладываешь в историю, должно быть там по определённой причине.

— Как вы можете описать своё взаимодействие с читателем?

— Я думаю о читателе как о человеке, которого веду за руку. И моя цель сделать так, чтобы он дошёл до самого конца книги. Это было бы прекрасно! Это сделало бы меня счастливой. И потому нужно создать для читателя безопасное пространство, а потом — удивить. А затем — заставить его захотеть перевернуть страницу. У меня есть очень амбициозная цель: чтобы, возможно, в конце у него появилась новая мысль о чем-то, что-то изменилось, знаете, что-то крошечное... И чтобы читатель, может быть, увидел мир немного иначе. Потому что чтение — это проживание множества жизней. Читать — это разделять жизни других.

— Как вы стали писателем? С какими трудностями столкнулись по пути?

— Я преподавала в университете историю искусств, мечтая стать писателем на полную ставку, но не могла себе позволить этого финансово. Поэтому писала первые романы вечерами, когда укладывала своих маленьких детей спать. Я начала довольно поздно, понимаете, как и многие писательницы: где-то в 37 лет.

Но я всегда знала, что буду писать. Стану писательницей позже. Все эти сюжеты, истории... Они всегда были во мне. Мне просто нужно было найти время извлечь их, найти нужный голос. Зрелость личности тоже важна. Мне нужно было набраться опыта, немного пострадать, знаете ли.

— В чём ваша особенность как писателя?

— Я так привыкла эффективно использовать время, потому что у меня его было так мало для писательства, что я могу писать где угодно, когда угодно. Даже если есть всего лишь пять минут. У меня нет рабочего стола. У меня только старый компьютер, который, кажется, может взорваться в любую минуту, так он нагревается. Я ещё и немного жульничаю, потому что всегда пишу, даже когда не пишу. Потому что это где-то в голове. Когда я разговариваю, или готовлю, или мою посуду — это всегда там. И, возможно, потому что я так долго работала полный день учителем... Я чувствую, что время — драгоценно.

Например, во время изоляции из-за ковида я оставалась в Исландии два с половиной года. И это было так продуктивно для меня! Очень творческое время. И ещё было чувство, что чему-то приходит конец, так что мне нужно было успеть выпустить как можно больше книг... Потому что они все здесь, в моей голове. Мне просто нужно лет пятьсот, чтобы их завершить.

— Расскажите о своём новом романе «Эдем».

— Это история про женщину, которая пытается создать свой собственный маленький Эдем, сажая деревья. Она делает это на безлесном острове, купив землю, где ничего не растёт. Она пытается что-то компенсировать. Моя героиня — специалист по умирающим языкам. Языкам малых народов, вымершим языкам. И она ездит на конференции за границу, чтобы обсуждать умирающие языки. Как сказано в заглавии одной главы: «Каждую пятницу в мире умирает один язык».

В мире, если я правильно помню, около шести тысяч языков, и каждую пятницу один из них умирает. И с каждым языком умирает способ мышления и культура. И к концу этого столетия, если все продолжится так же, девяносто процентов языков вымрут. Исландский как язык меньшинства вполне может оказаться одним из них.

И, конечно, раз моя героиня живёт на острове, ей приходится летать на самолёте, иначе не уехать. Так что она компенсирует эти перелёты посадкой деревьев. Она также пытается как бы упростить свою жизнь на этом безлесном острове.

Моя героиня неидеальный человек. У неё был роман со студентом в университете. Когда она размышляет об этом, она не понимает, о чём она думала. Это то, что я часто делаю в своих романах: сталкиваю тело, плоть и язык. Есть рациональное мышление, есть анализ, есть язык. И порой мышление напрочь отсутствует. Потому что на самом деле язык — это лишь крошечная часть того, как мы общаемся, как выражаем себя.

— Есть ли основная мысль, которую можно проследить от романа к роману? Каков лейтмотив ваших историй?

— Моя главная задача в каждом романе — найти что-то новое о человеческой природе. И парадоксы, которые делают нас людьми. Пару лет назад я пыталась выяснить, является ли человек единственным животным, которое плачет, или единственным животным, которое смеётся. И я выяснила, что человек — единственное животное, которое делает и то, и другое. А в «Человеческом животном» — что человек единственное животное, которое пишет стихи и истории. Человек как животное, рождённое нагим, таким хрупким... Как это невинное, крошечное, голое животное становится самым жестоким животным из всех? Главной идеей было рассказать, что хрупкость человека может каким-то образом спасти его.

Человеческий мозг в пять раз больше, чем должен быть, исходя из размера его тела. Человек может найти решение проблем. Может решить проблемы, если захочет. Это вселяет надежду. И всегда есть подтекст. Особенно в моих последних двух романах — климатические проблемы, климатический кризис. Я думаю, жадность и невежество человека могут рассказать нам кое-что интересное о человеческой природе.

— Беспокоит ли вас что-то в последнее время?

— Я не уверена, что могущественные люди в мире, те, кто у власти, читают литературу. Не думаю, что у них есть интерес и время на чтение. Потому что литература требует времени. Это же не социальные сети: она заставляет думать. Я думаю, они слишком заняты другими вещами. Я думаю, всё уже давно предрешено. Так что нам больше не нужны слова, нужны только действия. Мы знаем, что делать. Мы знаем, в чём проблема. Так что писателю как будто и не нужно говорить читателю что-либо. Читатель, открывающий книгу, уже знает определённые вещи. Не нужно напоминать ему об этих проблемах.

— Но что тогда делать писателю? О чём ему тогда писать?

— Писатель может иметь идею. Например, когда я начала писать «Отель „Тишина“», я решила написать роман о страдании и боли. О человеческих страданиях и боли в мире. Но опять же, уменьшить до одной страдающей души. И мастера на все руки, архетип исландской маскулинности, способного починить всё, кроме себя самого. Исправить всё, кроме себя самого.

Писатель — это тот, кто организует хаос мира и придаёт ему смысл. Роман — это попытка создать нечто, что имеет смысл. Даже если это всего лишь экстракт реальности. Даже если это всего лишь вымышленный мир. У него есть своя логика, у него есть начало, конец и середина. А жизнь — не такая. Хоть в жизни и есть начало и конец.

Это, возможно, была одна из идей моего последнего романа «Эдем» — романа о вещах, которые мы теряем: языках и природе. Это было своего рода утешение читателя вопросом: «А есть ли что-то, что обычный человек вроде нас может сделать, пока ждёт апокалипсиса? Пока ждёт, когда наступит конец света? Он, наверное, случится не сегодня вечером. Так что же мы будем делать до тех пор?»

Я нахожу таким прекрасным в людях то, как мы пытаемся сказать друг другу: «Всё будет хорошо». Как когда ты говоришь с напуганным ребёнком. В моей книге «Эдем» есть беженец, подросток... И ты не говоришь с ним о климатическом кризисе, не рассказываешь ему о ледниках, которые тают в Исландии, и о том, что мы теряем крупнейший резервуар пресной воды. Ты просто говоришь: «Всё будет хорошо. Всё будет в порядке». И это, знаете, последняя фраза в книге. Но, конечно, читатель знает лучше. И это отчасти мой метод — главный герой всегда как будто чужой самому себе, но читатель знает лучше.

— Откуда вы черпаете вдохновение?

— Никогда не узнаешь точно, откуда или как возникнет идея. Может появиться целая глава в мгновение ока. Ты идёшь, переходишь улицу и видишь её — как образ. Правда, это редко бывает начало романа. Чаще, к примеру, седьмая глава или что-то в этом роде. И вот ты записываешь её. Но чтобы записать, нужно часа два. Затем появляется персонаж, и ты начинаешь испытывать любопытство, хочешь узнать о нём больше.

— А что вы читаете сами? Что на вас повлияло?

— Могу ли я сказать «словари»? Я всегда была так увлечена языками. Мне было лет семь, когда мне подарили первый словарь иностранного языка. И, знаете, для исландца вроде меня, который примерно в то же время осознал, что живёт не только на острове в северной части Атлантического океана без соседей, кроме моря, но и говорит на языке, на котором говорит так мало людей, это значило многое.

У меня была старшая сестра, намного старше, подросток, она училась в старшей школе и изучала немецкий. Мне же было лет пять. И я попросила её научить меня немецкому. Она научила меня одной фразе: Ich bin ein Kind. — «Я ребенок». И это оказало на меня огромное влияние. Потому что Kind по-исландски — это «овца». Это как-то открыло для меня новый мир понимания общения, и языков, и различий между людьми. Что это слово в исландском может означать что-то другое для людей в другом месте.

Когда я училась в Италии и во Франции и когда я смогла читать по-итальянски и по-французски, для меня открылся целый новый мир чтения, потому что эти книги не были переведены на исландский. Очень мало книг переводилось на исландский. И я узнала, что литература может быть чем угодно. Это полная свобода. И, наверное, моя потребность в свободе, в независимости и сделала меня писательницей. Потому что ты можешь создать мир, который ты хочешь. Тебе не нужно называть свои источники, как когда ты учёный. Тратить так много времени на работу с источниками. Ты так свободен.

Я стала читать всех этих авторов, которые были так непохожи на всё, что я читала раньше: французского писателя Эрика Шевийяра, который, к сожалению, рано умер. Он был таким талантливым, таким непохожим на других. Маргерит Дюрас. Я понятия не имела, что она существует, пока не стала студенткой в Париже.

И ещё на меня сильно повлияло визуальное искусство. Потому что, думаю, я вижу и пишу немного образами. Так что я могла бы упомянуть художника вроде Пьера Сулажа, французского художника, известного своими чёрными картинами. Совершенно чёрными, но с разными оттенками чёрного. И картины Сулажа — они все о свете, потому что между мазками кисти есть эти нежные просветы. Потому что так работает искусство. Так работает литература. Она действует через противоположности.