Тип безопасности, который нам нужен, — коллективный. Интервью с Исааком Росой
Испанский писатель и колумнист Исаак Роса создал блестящий портрет трёх поколений одной семьи, состоящей из выдающихся личностей, которые используют в своих интересах бреши в системе. «Безопасное место» — увлекательный и тревожный роман, в котором иронично изображено наше неопределённое настоящее.
Поговорили с севильским автором о «нарраторе наперекор», современных антиутопиях и призыве не смиряться с неизбежностью тёмного будущего.
— Голос, несущий на себе повествовательную тяжесть романа, принадлежит Сегисмундо Гарсии. Скептически настроенному, не особенно приятному человеку...
— Я стремился создать голос, который не был бы чрезмерно неприятным для читателя. Возможно, часть отторжения, которое он может вызывать, кроется в тех вещах, в которых мы узнаём себя. Или в моментах, когда мы даже соглашаемся с ним. Я хотел, чтобы этот персонаж пробуждал и некоторую жалость. Мне не нужен был памфлет или что-то наивное и идеализированное. Поэтому получился «нарратор наперекор», контррассказчик — насмешливый и недоверчивый, заставляющий читателя задуматься, не стоит ли и его самого воспринимать с противоположной точки зрения. Конечно, есть и риск, что его прочтут слишком буквально.
— «Безопасное место» — хотя и не утопия, но и не дистопия. Почему бы не рассказать о будущем, которое если не лучше, то хотя бы не хуже настоящего?
— Этот вызов отчасти рождается из моей усталости как читателя, зрителя и гражданина, окружённого бесконечным потоком дистопий. Кажется, все культурные произведения, смотрящие вперёд, сходятся в одном: конфликты настоящего усугубились, произошла какая-то катастрофа — стало меньше демократии, больше неравенства, климатический кризис вышел из-под контроля, а технологии поработили нас. Вопрос в том, что это говорит о нас как об обществе, ведь раньше взгляд в будущее не был таким мрачным.
Этот роман — дитя пандемии, потому что та самая усталость накрыла меня во время карантина, в моменте, когда будущее казалось попросту исчезнувшим. Сегодня я вспоминаю те два месяца взаперти в квартире, и это кажется почти нереальным. Тогда любые образы грядущего были дистопичными.
— В начале карантина стали популярны такие проекты, как сериалы «Коллапс» и «Годы и годы» или фильм «Платформа». Почему антиутопии так увлекают нас?
— Хорошие дистопии интересны как отражение современных тревог и даже как критический взгляд на настоящее. Но проблема в том, что они превратились в коммерческий жанр — в эффектное завораживающее зрелище конца света. Разрушение всегда выглядит кинематографичнее, чем созидание. Однако лично у меня от этой бесконечной череды дистопий наступает усталость и даже раздражение.
Safe Place (сериал, упомянутый в романе) — это карикатурная версия «Коллапса». Типичная дистопия, которую нам продают как социальную критику, но на деле она воспроизводит неолиберальную мантру «спасайся кто может»: мол, когда всё рухнет, главное — иметь убежище и оружие под рукой, потому что остальные непременно придут за тобой. Подобные сюжеты сеют не просто недоверие к будущему, но и к другим людям, к самой возможности совместных действий.
Бывшая жена Сегисмундо в романе рассуждает об идеях из книги «Рай в аду» Ребекки Солнит. В ней автор показывает, что в каждой катастрофе — от землетрясений до войн — люди спонтанно объединялись и решали проблемы, с которыми не справлялись рухнувшие институты власти. Мы видели это во время пандемии и сейчас видим в военных конфликтах: обычные люди собирают помощь или едут к границе, чтобы поддержать беженцев.
— В интернете есть мем: «Мне нужно перестать жить в „исторические моменты“». Примечательно, что под этим выражением — «исторические моменты» — всегда подразумеваются пандемии, стихийные бедствия или войны, а не открытие вакцин, меры против изменения климата или мирные соглашения. Как будто мы уже приняли как данность: если что-то происходит, это обязательно будет что-то плохое.
— Коллективное настроение именно таково. Словно мы живём под тем самым китайским проклятием: «Чтоб тебе жить в эпоху перемен!» Наше представление о возможном за последние годы сильно изменилось. Сегодня мы не стали бы спорить и на чашку кофе, что в следующем году не упадёт метеорит.
Но если всё так шатко, разве не может произойти и другой, хороший перелом? Как раз перед этим я читал статью Солнит о том, как всё стало непредсказуемым, — но это не обязательно плохие новости. Она пишет, например, что война заставила многие страны пересмотреть производство, распределение и потребление энергии. Будущее неопределённо, но оно может привести нас к неожиданным местам. Заканчивается статья фразой: «Мы видим лишь то, что освещает луч нашего фонаря, но с ним можно пройти сквозь всю ночь».
— Роман выходит в особенно мрачное время. Апокалиптические подготовители — «препас» из книги — сейчас торжествовали бы: «Мы же предупреждали!» Как вы думаете, как «Безопасное место» будет воспринято в нынешнем контексте?
— Он появляется в неудачный момент. Его будут читать «на горячем»: например, сюжет о продавцах бункеров — на фоне заголовков о ядерной угрозе. Попытка быть оптимистичным сталкивается с реальностью, но ведь роман писался не сейчас. Он создавался в размышлениях о той неопределённости, которая длится уже давно — весь этот век, да и не только этот, начал разрушать коллективную безопасность, оставив нас один на один с хаосом.
Автор не выбирает, как его прочтут. Но мне бы хотелось, чтобы эту книгу восприняли как попытку взглянуть на то, что будет после. Как призыв не смиряться с неизбежностью тёмного будущего.
— Сегисмундо продаёт безопасность по доступным ценам — бюджетные бункеры. На днях я наткнулся на рекламу охранной компании. Слоган гласил: «Потому что в вашем доме — всё, что стоит защищать». Не превращается ли этот бизнес в сужение круга социальных связей, в подрыв эмпатии и человеческих отношений?
— Это откат в наше безопасное место, начиная с дома. Во время карантина мы заперлись в своих жилищах, которые вдруг стали убежищами. Внешний мир казался угрозой — особенно когда мы ещё не понимали механизмов заражения. Мы начали воспринимать дома иначе: не просто как пространство для жизни, а как крепость. Но ведь изоляция для всех была разной — и эти бункеры по сути индивидуальные. Если бы нам понадобились настоящие убежища, пусть они будут коллективными. Представьте: вы спускаетесь в бункер с соседями, а среди них может оказаться врач. Тип безопасности, который нам нужен, — коллективный.
— Для Сегисмундо «доброта всегда кажется подозрительной». О Юлиане он говорит: «Она добрая. Слишком добрая. Безнадёжно добрая. Абсурдно добрая. Опасно добрая». Вот уж действительно — доброте досталась дурная слава.
— Доброта сегодня не в цене. Она часто становится объектом насмешек или недоверия. Мы настолько глубоко впитали неолиберальную систему ценностей, что уже не ждём ничего хорошего от других. Даже в самых альтруистичных жестах нам мерещится скрытый интерес. Хотя в реальности мы ежедневно сталкиваемся с проявлениями доброты. Многие поступки можно объяснить только любовью — да, нужно называть вещи своими именами. Не просто братством, а именно любовью.
— В романе намечается течение — сообщество, которое постепенно формирует более устойчивый, здоровый и обнадёживающий образ жизни. Этот микросоциум, «ботихерос» (как их называет Сегисмундо), лишён пафоса.
— Всё, что описано в романе, существует в реальности. И бункеры, и «школа для детей-победителей» (которая действительно так называется), и история «ботихерос». Эти практики существуют — я лишь масштабировал их, понимая, что необходимые нам преобразования не могут ограничиться уровнем района или деревни (это было бы просто расширением личного бункера). Они пытаются изменить мышление через конкретные действия. Делать, чтобы изменить коллективное сознание и выйти на новый уровень.
— Самый болезненный удар Сегисмундо наносит, когда заходит речь о желаниях. Он утверждает, что «ботихерос не могут заставить нас желать по-другому» — не могут отучить нас хотеть тех горизонтов (например, отпуск в Нью-Йорке), что мотивируют нас в краткосрочной или долгосрочной перспективе и сохраняют нашу лояльность системе.
— В этом вся сложность. Как добиться не того, чтобы люди перестали ездить в Нью-Йорк, а чтобы они перестали хотеть этой поездки, — даже осознавая, что никогда там не окажутся? Думаю, это вопрос переформулирования желаний, иных концепций счастья и способов удовлетворения. А происходит это на фоне растущего неравенства, где сверхбогатые реализуют всё более абсурдные мечты, задавая недостижимую планку. Естественно, возникает вопрос: зачем тебе отказываться от своего скромного желания, когда другие катаются в космос?
Революция не может быть «грустной» — иначе она никуда не приведёт. Но изменить представление о «хорошей жизни» крайне сложно в рамках наших текущих реалий. Нужно создавать новые форматы существования, где станет очевидно: можно жить с меньшим, но не обязательно хуже — с большим временем и спокойствием, не такой сильной тревожностью. Хотя, конечно, это титаническая задача.
— Отношения между родителями и детьми в семье Гарсиа — ещё одна ключевая ось. Это ведь и роман о родительстве и маскулинности?
— Да. Все три Сегисмундо, кажется, совершенно не способны выстраивать отношения между отцами и детьми — они взаимодействуют почти в «бизнес-ключе». То, что контрастные персонажи — женщины, было сделано намеренно. Во многом из моего личного опыта: в борьбе против выселений, например, на собраниях чаще всего присутствовали женщины, и именно они первыми решались рассказать, как их выгоняют из дома.
Или взять экологический активизм — столь яростно атакуемый всеми этими Сегисмундо Гарсиа мира сего. В движениях типа Fridays for Future, с которыми я знаком благодаря старшей дочери, подавляющее большинство — молодые девушки.
Роман исследует отцовско-сыновние отношения, пронизанные заботой, — но также и горечью. Сын продолжает испытывать обиду, хотя, как он сам признаёт, болезнь отца словно отпустила эти чувства. Между ними остаётся мучительная связь, но возникает намёк на иную модель заботы — построенную на телесности и близости.
В ранних черновиках финальная фраза была другой, но итоговый образ я представлял чётко с самого начала — тот самый кадр, где хрупкая человечность пробивается сквозь корку взаимных претензий.