О романе Антонио Ди Бенедетто «Зама»
«Зама» — из тех произведений, читая которые, узнаёшь о себе самом едва ли не больше, чем о герое. Это ценное и нечасто встречающееся свойство литературы. Наш друг и коллега Владимир Тихомиров, который уже много лет наблюдает за выходящими на разных языках книгами и находит среди них те, которые мы в NoAge переводим и издаём, обобщает свои впечатления от текста Ди Бенедетто в небольшом обзоре, где среди прочего сосредотачивается на важном для автора образе мёртвой обезьяны, а заодно пытается разобраться — в какой мере «Зама» может считаться историческим романом.
Город остался у меня за спиной, я шёл, одинокий, вдоль берега, вниз по течению, к долгожданному кораблю, не ведая, когда он придёт.
Дошёл до старого причала, неизвестно зачем здесь сооруженного, ведь город и порт всегда находились выше, в миле отсюда.
Речная вода мерно плескалась между сваями.
На лёгких волнах, в плену водоворотов ритмично покачивалась мёртвая обезьяна, ещё не разложившаяся. Вода всегда манила в путь, не то что лес на берегу; но обезьяна так и не собралась, пока не стала трупом. Вода порывалась унести её, да и унесла бы, но обезьяна застряла между сваями ветхого причала и пребывала здесь, уплывёт — не уплывёт. Вот и мы тоже.
Застряли, уплывём — не уплывём, как знать.
Этой сценой открывается роман «Зама», но, пожалуй, она же могла бы и подводить его итог. В любом случае, трудно ошибиться, назвав её ключом, помогающим читателю в деле извлечения смыслов из книги, отмеченной, к слову, сомнением в осмысленности чего бы то ни было. Более того, этот отрывок легко представить себе и как отдельное художественное высказывание — на эту мысль наводит возникающее в его последней строке местоимение «мы», которое явно поднимает образ обезьяньего трупа, застрявшего среди свай никому не нужного причала, до высоты самодостаточной и обидной в своей точности метафоры человеческой жизни. Вероятно, именно так фрагмент воспринимал и сам Антонио Ди Бенедетто, сформулировавший однажды своё к нему отношение этими словами: «...когда я чувствую потребность в этой книге, я иду и перечитываю страницу, где написано о мёртвой обезьяне. Думаю, что я в некотором роде и есть мёртвая обезьяна. В своей жизни я часто оказываюсь в подобном положении — в положении той мертвой обезьяны».
Собственно, в этом же положении раз за разом обнаруживает себя и Диего де Зама, герой романа, названного его именем. Коррехидор, значительный человек, «стяжавший почести у монарха и уважение у поверженных», он, будучи креолом в старом смысле этого слова, лишается должности и становится средней руки чиновником где-то в Парагвае. Здесь он проводит десять лет, и поначалу у него почти нет сомнений, что за былые заслуги его вот-вот переведут в Буэнос-Айрес, а это, в свою очередь, позволит ему воссоединиться с женой. Дон Диего годами рисует в своём воображении картины карьерного и семейного благополучия, которые тускнеют и не воплощаются в реальность. Отмеряя себя будущего от себя прошлого, он застревает среди тех самых свай настоящего — в некоем лимбе, где вязкое ожидание того, что никогда не случится, — это единственное содержание жизни. Цепляясь за несущественные события и ища в них спасения от охватывающего его ужаса абсурда, он нищает, голодает и тонет в одинокой беспомощности, приходя, в конечном счёте, к тому, что один из исследователей творчества Ди Бенедетто удачно называет экзистенциальным износом.
С учётом сказанного, наверное, странно было бы считать произведение историческим — даже несмотря на целый ряд формальных признаков. Хотя есть предположение, что на ранних этапах Ди Бенедетто собирался довольно обстоятельно реконструировать эпоху — возможно, как раз в той манере, в какой это обычно свойственно исторической прозе. Вот что он вспоминает по этому поводу: «Готовясь к работе над романом „Зама“, я изучал географию, историю и архитектуру, погружался в науку о климате и минералах, обращался к словарю гуарани и трактатам по народной медицине». Впрочем, тут же добавляет: «Потом я избавился от всех этих книг и сел за свою собственную». В пользу существования упомянутого замысла говорит и то, что у дона Диего, скорее всего, имелся прототип — Мигель Грегорио де Замальоа, тоже бывший коррехидор, бедствовавший в Парагвае в конце восемнадцатого века. Но если у автора и были намерения выстроить вокруг своего персонажа достоверные исторические декорации (с чем сам он как будто бы не соглашается, из-за чего возникают описанные в ряде источников противоречия), то произошло с этими планами, по его собственным словам, следующее: «Я отказался от исторического Парагвая, я отказался от истории; мой роман не исторический, он никогда и не задумывался таковым. Я игнорировал любые имеющиеся в нём признаки анахронизма, упущений или искажения реальных фактов». И действительно, исторический контекст в книге едва намечен, вытеснен почти на периферию читательского восприятия, что в результате позволяет сосредоточиться на обстоятельствах не внешней, а внутренней жизни, которые здесь, несомненно, универсальны и представимы в любых временных координатах. Интересно и то, что главное из этих обстоятельств, сжатое до слова «ожидание», изначально должно было быть вынесено на обложку. Ди Бенедетто хотел дать роману название «Ожидание посреди Земли», которое, очевидно, и трансформировалось впоследствии в посвящение «Жертвам ожидания».
При этом сам писатель, занимаясь книгой, находился в состоянии почти противоположном — он не ждал, а торопился, имея в своём распоряжении лишь трёхнедельный отпуск, взятый им в редакции газеты Los Andes. И эта спешка, связанная с необходимостью возвращения к журналистской работе, послужила, по утверждению Ди Бенедетто, причиной того, что ближе к финалу язык произведения становится заметно проще. Но не исключено, что это обеднение является всё же намеренным и введённым для того, чтобы полнее обрисовать распад героя.
|
|
||
|
Антонио Ди Бенедетто и Хорхе Луис Борхес |
Академический журнал «Зама» |
||
Нельзя сказать, что опубликованный в 1956 году роман остался незамеченным. Борхес, к примеру, спустя какое-то время пригласил Ди Бенедетто читать лекции в Национальной библиотеке Аргентины, руководствуясь, вероятнее всего, тем впечатлением, которое произвела на него книга. В дальнейшем произведение породило бездонный корпус исследований, в которых о нём часто говорят как об одном из важнейших испаноязычных текстов двадцатого века. А академический журнал Института латиноамериканской литературы при Университете Буэнос-Айреса так и вовсе издаётся под названием «Зама». Однако же известность, выходящая за границы писательских и литературоведческих кругов, пришла к роману лишь через три десятилетия после смерти его автора. И эта очевидная и далеко не единственная в судьбе Антонио Ди Бенедетто несправедливость точнее всего оказалась выражена в словах его друга Роселя Альберо, сказавшего об этом так: «Его жизнь, как и жизнь его персонажа дона Диего, была долгим и мучительным ожиданием. Он умер, ожидая того, чего так и не смог добиться: полного признания со стороны соотечественников и права на спокойную жизнь».
Владимир Тихомиров