Беатриче Алеманья: без разрыва нет творчества
«Её высочество принцесса Грязефина» увидела свет в родной для автора Италии в 2025 году и выходит на французском, немецком, испанском и китайском языках. На английском языке книга выйдет только весной 2026 года, а на русском — уже в сентябре.
Творчество Беатриче Алеманьи сложно описать словами — его нужно видеть. Алеманья родилась в Италии, а с 1996 года работает в Париже. Она создала более сорока книг и получила множество международных наград, включая итальянскую премию Premio Andersen, звание «Лучшая иллюстрированная книга» по версии The New York Times, немецкую премию Huckeback, французские Grand Prix de L’Illustration и Prix Landerneau, а также золотую медаль Американского общества иллюстраторов. Её четырежды номинировали на Мемориальную премию Астрид Линдгрен и на премию Андерсена — «малую Нобелевку» детской литературы. Но каждая её книга уникальна. На листе бумаги на стене её студии написано: IL ME SEMBLE QU’IL N’Y A PAS D’INVENTION SANS RUPTURE — «Без разрыва нет творчества». Каждый проект она начинает с чистого листа.
Хотя формально Беатриче создаёт детские книги, её работы — это самостоятельные художественные высказывания. Она экспериментирует с материалами: акрил, пастель, коллаж, карандаш. Её цветовые решения напоминают то Вюйара, то Серюзье, но могут быть и предельно лаконичными. Главное в её работах — не стиль, а глубокая связь ритма, эмоции и композиции.
Родившись в Болонье в семье психолога и архитектора, Беатриче с детства знала, что станет peintre des romans — «художником романов». Окончив ISIA Urbino, она увлеклась французской детской книгой и в 1996 году переехала в Париж после победы на конкурсе иллюстрации в Монтрё.
— Как вы решили стать иллюстратором?
— Я всегда чувствовала огромную потребность возвращать миру своё видение, это позволяло мне чувствовать себя в гармонии с самой собой. Я думаю, что смешала потребность писать и рисовать с чувством своей неприспособленности к этому миру, и мне казалось, что это самое искреннее, что можно было сделать.
Всё началось очень рано, в восемь лет, когда я поняла, что сочетание рисунка и фразы будет сильно напоминать страницу книги. А иллюстрированная книга — это приключение, которым можно наслаждаться. Я выросла в Болонье, городе, где проходит Международная выставка детской книги. Родители часто возили меня туда, и я была поражена, обнаружив, что можно рисовать так... повествовательно.
Ещё можно сказать, что моё желание стать иллюстратором родилось из травмы. В детстве отец организовывал конкурсы рисования между мной и сестрой, которые она чаще всего выигрывала. Во время семейной прогулки, когда мы проезжали мимо Эйфелевой башни, он устроил ещё один конкурс, чтобы выяснить, кто нарисует её лучше. Моя сестра выиграла, и из этого разочарования родилось желание отомстить. Я поклялась себе, что когда-нибудь нарисую красивую и большую Эйфелеву башню, которая появится в книге, и именно её мы видим на развороте книги «Лев в Париже». Эта автобиографическая книга символизирует мою месть. Этот лев — это я, наконец-то находящая своё место в Париже. Хотя я чувствую себя почти везде иностранкой... Это странное, но вдохновляющее состояние на художественном уровне. Оно создаёт у меня ощущение, что я всегда нахожусь где-то в другом месте.
— Каким было ваше первое профессиональное задание?
— Моей самой первой работой в качестве иллюстратора был постер для L’Ecran des enfants («Детский экран») в Центре Жоржа Помпиду в Париже. Это произошло случайно: я оказалась единственным взрослым, смотревшим там детский фильм. Я никогда не думала, что можно найти работу, просто сходив в кино.
— Беатрис, почему вы выбрали именно Париж?
— Мне посчастливилось расти на детской литературе с самого раннего возраста, и я заметила изысканность Франции в этой области: «Маленький принц», иллюстрированные издания Превера... Мне казалось, что французская литература оставляет место сумасшедшим идеям. В отличие от англосаксонского подхода, где книгу часто сводят к колыбельной для идей и глаз, усыпляющей сознание. Французы видят в книге инструмент, позволяющий ребёнку получить опыт. Если он испытает страх или печаль, эти эмоции станут ему знакомы, и у него будет больше внутреннего багажа. Кроме того, французские издатели более смелые. Они создают мосты между дисциплинами, связывая рисунок с архитектурой или графическим дизайном.
Существуют большие редакционные различия между странами, и я не думаю, что в конце 1990-х годов итальянцы были бы готовы принять мои рисунки с нарочито неловкой линией. Существование авангардных издательств, таких, как Le Seuil или Éditions du Rouergue, — одна из причин, по которым я приехала в Париж: чтобы иметь возможность создавать свои собственные книги, не отчитываясь перед кем-либо об их содержании.
— Что обычно вдохновляет вас на создание новой книги или иллюстрации?
— Любовь к открытиям и переменам. Я самоучка. У меня был необычный учитель — это была духовка! У неё имелась большая дверца с зеркалом, и я часами сидела на полу, рисуя своё отражение и детали кухни. Никогда не училась в школе иллюстрации — всему, что умею, я научилась, создавая детские книги. Главные темы всех моих книг — путешествия, поиск и принятие себя. Кажется, в глубине души я всегда рассказываю одну историю: как хрупкое существо находит в себе огромную силу.
— Что формирует уникальный мир ваших книг?
— Я очень люблю иностранные культуры (например, английский нонсенс, японский анимизм, немецкий сюрреализм и магию русских и скандинавских сказок), поэтому я всегда стараюсь исследовать новые миры и новые визуальные языки.
Я абсолютно не в состоянии отождествить себя с чем-то определённым, потому что я хочу исследовать, меняться и эволюционировать — даже рискуя разочаровать своих читателей.
Мои книги всегда рождаются из миллиона сомнений, размышлений и переделок. Ничто не является для меня ясным, пока я делаю книгу, но всё течёт в голове естественно. Самое сложное — попытаться достичь этого.
|
|
Мне бы хотелось сказать, что я пишу книги так же, как я вижу или думаю. Но это не так. В то время как рисование для меня совершенно естественно, создание книги с повествовательным ритмом, который нужно соблюдать, — это трудоёмкий и порой мучительный процесс. Но в конце работы над книгой страдание всегда уступает место безмерному счастью.
Я обожаю смеси и гибриды. Я никогда не устанавливаю никаких стен и барьеров. Меня не волнуют возрастные ограничения, временные рамки, точные эстетические правила, предустановленные условности.
Всё это проистекает из огромного доверия к себе самой. Я всегда работаю с чем-то изнутри — сильным и выраженным достаточно чётко и интенсивно. И наконец, я обожаю парадоксы: мои книги часто имеют большой формат (мне не нравится чувствовать, что меня ограничивает страница), но они часто говорят о маленьких вещах. Я обожаю обнаруживать крошечные вещи в природе, на лицах людей, в эмоциях, которые я испытываю. Маленькие и хрупкие вещи трогают меня сильнее всего.
— Расскажите о своей студии. Где она находится?
— Я живу у канала Сен-Мартен, и за последние годы район стал очень модным. Когда я переехала сюда много лет назад, всё было совсем иначе. Мне повезло: после многих лет работы в квартире я смогла открыть собственную студию на той же лестничной площадке. Студия — это место, где я становлюсь чем-то большим, где я удивляю себя и разрушаю стереотипы... Я ужасно боюсь повторения.
|
|
— На чем строится ваш творческий процесс?
— Боюсь разочаровать вас, но я совершенно неорганизованна! Никакого порядка в процессе или технике. Я безжалостно мну тюбики с краской, сую кисти — грязные и потрёпанные — в банки без разбора. Я небрежна к инструментам: например, всегда ломаю карандаши и пастель просто из упрямства.
Мой рабочий стол годами покрыт панцирем из пятен. Это не романтичный образ безумного гения — лишь следствие вечного хаоса в голове, который иногда изматывает. Больше всего я люблю писать и рисовать в тихих и светлых местах, особенно в полях.
|
|
— Как вы выбираете материалы для работы?
— У меня чувственные отношения материалом, я работаю «внутренностями». В каждой истории я упорно ищу и пытаюсь найти лучший способ её рассказать. Иногда для этого используются варёная шерсть, масло, коллаж, карандаши, пастель. Мне нравится бросать себе вызов, преодолевая границы традиционного инструментария, а это невозможно с помощью клавиш z или x на клавиатуре.
— Что в начале: изображение или текст?
— Слова — такой же мой инструмент, как карандаш или кисть. Если я не подберу слова именно так, как я хочу, я не могу увидеть изображение. Так что всё рождается из текста.
|
|
— Какой из ваших книг вы особенно гордитесь?
— Я по-настоящему нашла себя в книге «Лев в Париже». Она очень перекликается с моей собственной историей, и я была удивлена, когда поняла, что создавала эти рисунки почти неосознанно. Когда ты сильно связываешь свои чувства и идеи с тем, что создаёшь, ты не понимаешь, что происходит в самый момент творения: ты погружаешься в своего рода транс, который доставляет удовольствие, кажется почти невероятным и впоследствии оставляет чувство лёгкой гордости. Эта книга говорит о любви к городу и о том, как я смотрю на него глазами иностранца.
— Какие книги повлияли на вас как на художницу и писательницу?
— Три книги, которые я обожаю: «Марселин и монстр» Виктории Чесс, «Трое разбойников» Томи Унгерера, «Сильвестр и волшебный камешек» Уильяма Стайга, а ещё почти все книги Астрид Линдгрен и Джанни Родари.
— Кто или что может стать для вас источником вдохновения сейчас?
— Это постоянно меняется. Мои вкусы развиваются и преображаются. Я иногда радуюсь тому, что мне нравится сегодня то, что не могло бы понравиться несколько лет назад. Я нахожу это позитивным. Есть сотни художников, которых я люблю. Мне нравится нетипичное искусство, но также и традиционное и народное. Также искусство аутсайдеров (ар-брют). Мои первые вдохновения приходили от Пикассо, наивных картин Анри Руссо, существенных форм Бруно Мунари (что было очень заметно в детстве), диких персонажей Босха. Пьеро делла Франческа или Де Кирико тоже очень меня вдохновляли.
Сейчас я в основном восхищаюсь современным искусством и живописью. Меня завораживают вселенные, балансирующие на грани взрослого и детского взгляда, например, те, что создают Крис Джоэнсон, Дэвид Шригли, Анн-Мари Шнайдер, Йокум, Атак, Марсель Дзама, Анке Фойхтенбергер и другие.
— Если бы вы порекомендовали две книги другому художнику, что бы это было?
— Как я могу выбрать всего две книги из всех, что я люблю?! Пожалуй, три... Я попробую... Одна книга по иллюстрации: «Том и Табби» Андре Франсуа, одна по фотографии: «Уличные фотографии — Манчестер и Сэлфорд» Ширли Бейкер. И что касается живописи — «Образы» Дэвида Хокни.
— Как вы относитесь к соцсетям? Помогают они вам или мешают?
— Я плохо управляюсь с ними. Меня затягивает и поглощает жизнь других. Как любой художник, я питаюсь информацией и образами отовсюду. Это полезно, но часто уводит слишком далеко от цели. Соцсети не экономят время — напротив. В глубине души я злюсь на это добровольное рабство.
— Есть ли что-то (в профессиональном плане), что вам хотелось бы попробовать, но вы ещё этого не делали?
— Есть много вещей, которые я ещё не делала и которые очень надеюсь сделать однажды: комикс, узор для ткани, деревянные игрушки, pop-up книга, альбом, который иллюстрировал бы мои самые любимые песни, множество серий картин маслом, гигантские вышивки, предметы домашнего обихода, ковры...
— Хотели бы вы изменить что-нибудь в мире детских книг?
— Мне бы страстно хотелось, чтобы стены и границы между искусством и литературой рухнули. Я бы очень хотела, чтобы существовала увлекательная литература для всех, которая не обязательно должна быть отформатирована под конкретную целевую аудиторию. Помните, что красивые иллюстрированные книги — это красивые книги для всех.
Сегодня в издательском деле для юной публики царит слегка удушливый или несколько однотонный климат. Радость, хорошее настроение, смех и лёгкость — это почти обязательное условие: считается, что именно так следует говорить с детьми. Возможно, это потому, что мы в реальности переживаем довольно тяжёлые времена, но, право же, иногда нужно дать детям попробовать что-то более мрачное и дикое.
Томи Унгерер стал для меня духовным наставником. Его книга «Никаких поцелуев для мамы», история о котёнке, который не желал маминых ласк, вызвала у меня восторг, — я осознала, что с детьми можно говорить абсолютно обо всём, даже о смущении, которое порой вызывают собственные родители, или о соблазне быть непослушным.
Мне бесконечно дороги книги, которые пробуждают мечту вырваться из-под гнёта навязанных правил. Это пугает, подобно падению в бездну, но в этом и заключена вся суть детства. Поэтому в творчестве я стремлюсь погружаться в эти топи, чтобы исследовать, что таится в их глубинах. Вся грозная, грязная и неприукрашенная правда детства полна некой магии.