Рисование — мой якорь, но точно не кокон, чтобы отгородиться от мира. Интервью с Лео Тиммерсом
В июле в «Поляндрии» вышла книга детского писателя и иллюстратора Лео Тиммерса «Кики и я». Ранее в детской редакции были изданы его «Милый крокодил», «Озеро монстра» и «Где же дракон?». Новая книга Лео рассказывает о девочке Кики и прекрасной лошадке Полли. Эту трогательную историю о дружбе, привязанности, взрослении и расставании перевела с нидерландского Ирина Лейк.
Лео Тиммерс пишет и иллюстрирует собственные книги с 2000 года. В этом году он получил премию Zilveren Penseel («Серебряная кисть», Нидерланды) и звезду Kirkus Reviews (США), а также был номинирован на престижную премию Ханса Кристиана Андерсена. Лео Тиммерс живёт и работает в Йетте, близ Брюсселя.
Мы перевели для вас интервью, в котором Лео делится историей создания «Кики и я» — книжки-картинки, на которую у него ушло два года и в которой, как признаётся автор, он обнажил свою душу.
Риск — великий учитель
Лео Тиммерс рассказывает, что совсем не склонен к ностальгии. «Только вперёд и выше — вот чему меня учили. Моему отцу 85 лет, но он как художник продолжает работать каждый день. Впечатляющий человек. Моя мать — его опора. Например, каждое лето она помогает ему, когда он открывает свой сад скульптур в Хауталене и куда приходит много людей. Я тоже всегда работал, глядя в будущее, в сторону следующего проекта, но впервые позволил себе оглянуться назад. Это заставило меня осознать, насколько зыбка граница между детством и зрелостью, как все семена были посеяны в прекрасные и трудные годы юности. Я часто вспоминаю об этом, когда вижу взрослых, пытающихся казаться слишком умными».
Детские воспоминания Лео Тиммерса пахнут масляной краской, скипидаром, сигарами — в мастерской отца ему отвели рисовальный стол, тот самый, за которым он работает до сих пор сорок лет спустя, — и свежескошенной травой. «По выходным отец ухаживал за своим большим садом, где сам вырыл бассейн. Мы никогда не ездили в отпуск, но родственники часто приезжали поиграть или на пикник, и дом для меня был настоящим раем. Из вольера доносилось щебетание, был утиный пруд — как вы думаете, откуда взялась моя книга „Озеро монстра“? — а за домом был лес с домиком на дереве и луг. Когда мне исполнилось одиннадцать, отец пустил там пастись лошадь Полли, но вскоре он решил, что я буду на ней ездить. Хотя сама эта мысль меня пугала. Я не такой уж авантюрист».
— Но ваш отец знал, как подтолкнуть вас в нужном направлении?
— Безусловно. Он нашёл учителя, который каждое субботнее утро ехал на велосипеде рядом со мной, пока я делал первые шаги с Полли. Я помню, как в конце концов мог скакать галопом во весь опор по полю — сейчас я делаю это захватывающее чувство свободы осязаемым на больших разворотах — и разыгрывать целые сцены из жизни ковбоя или рыцаря с Полли. Это тоже просочилось в книгу. В детстве я мог быть кем угодно в своём воображении, и родители относились к этому спокойно. Поступив в среднюю школу, я начал рисовать свои собственные комиксы, которые отец тут же издавал. И поскольку это было вложение, которое должно было окупиться, мы каждую неделю ездили на воскресный рынок в Генк продавать «Приключения Флипке и Аннеке».
— Для застенчивого мальчика, каким вы были, это было испытанием?
— Огромным, но если рискнуть, можно многому научиться. Разумеется, в тёплой, поддерживающей атмосфере, но выход из зоны комфорта помогает двигаться вперёд. Когда мне приходилось выступать на публике, я мечтал, чтобы земля разверзлась и поглотила меня, а теперь я читаю лекции от Оксфорда до Шанхая. Сегодня детей часто оберегают от страхов, но их нужно учить смотреть им в лицо. Именно это я и пытался с любовью внушить своим двум дочерям (прим. ред.: сейчас им 23 года и 20 лет): не будьте недотрогами, вы действительно должны бороться за своё место в этом мире.
— The New York Times дважды включал вас в свой ежегодный топ-10 книг-картинок, высоко оценивая ваше магическое изображение творческого процесса.
— Простота и сложность не исключают друг друга. Я не хочу, чтобы мои книги были слишком продуманными, они должны быть почти самоочевидными, но под поверхностью я хочу рассказать многое. «Кики и я», например, о том, насколько важна дружба, принятие перемен, чувство единения с бескрайностью природы. Я связываю воедино и красочные пейзажи, которые писал мой отец, пока я рисовал комиксы рядом с ним, и образ моих дочерей, расправляющих крылья. Книга обращена и в будущее, и в прошлое.
Идеи — как рыба
Картины, изображающие тесную связь между девочкой и её лошадью, кинематографичны: Лео Тиммерс действительно питает слабость к большому экрану. Синематека, Королевский Бельгийский киноархив, была одной из причин, по которой он и его жена Джина — «два безобидных простофили из Лимбурга», как говорит она, — переехали в Брюссель в 1997 году. Сегодня он по-прежнему восхищается Стэнли Кубриком: «Он помогает мне отпустить перфекционизм в отношении тысяч набросков» — и Дэвидом Линчем. Он сказал: «Идеи — как рыба. Если хочешь поймать маленькую рыбку, можно оставаться на мелководье. Но если хочешь поймать большую рыбу, нужно нырять глубже». В «Кики и я» я позволил картинкам расцвести, как никогда раньше».
— Вы заметили это в первых откликах на «Кики и я»?
— Джине пришлось смахнуть слезу. Другие читатели говорили, что их тоже тронуло, вероятно, потому что они узнают себя, взрослых, ведь в книге я изображаю течение времени. Уже довольно давно я чувствовал, что внутри меня живёт другой рассказчик, но сначала его немного боялся. Смогу ли я отложить в сторону часть своего фирменного юмора, чтобы показать больше своей меланхолии и даже того одиночества, которое резонирует в моих работах?
— Можно ли проследить это чувство одиночества до вашего детства?
— Да. Я боролся с недиагностированной дислексией, которая превратила школу в тёмную тучу над райским домом. Поскольку я путал все цифры и буквы, со второго класса я чувствовал себя глупым — страх быть глупым сидит во мне до сих пор. Хуже всего было презрение учителей, которые даже били меня и писали в моём дневнике, что я ленив. К счастью, мои родители знали, как я стараюсь. Они проводили со мной вечер за вечером и чувствовали себя такими же беспомощными, как и я. Но, несмотря на всю эту поддержку, я чувствовал себя одиноким, и это глубоко во мне.
— Объясняет ли это нацарапанный пером рисунок, где Полли тоскует, когда Кики взрослеет и, кажется, больше в ней не нуждается?
— Именно. Возможно, я думал и о своей дочери Луне, которую травили в начальной школе и в скаутском отряде. Однажды она сказала, что у неё никого не осталось. Для родителя услышать такое... (минутное молчание). В конце концов она вышла из этой ситуации более сильной, отчасти благодаря терапии и её собственной силе воли, но неуверенность, вызванная травлей, — это шрамы на всю жизнь. Без нашей сплочённой семьи всё могло бы обернуться хуже. Но наша неспособность лучше защитить её до сих пор ощущается как провал.
— Повлияло ли это бессилие и на книгу? По сравнению с одиночками или антигероями из ваших ранних книг, Полли удивительно пассивна в том, как она сносит свою участь.
— Иногда нужно вынести то, что преподносит тебе жизнь, мы учимся этому с возрастом. Даже школа не могла помочь Луне. Двух зачинщиц травли, которые привлекли к этому и других одноклассников, должны были призвать к порядку их родители, но этого не случилось. Это потрясло меня больше всего и до сих пор вызывает во мне гнев. Нельзя поддерживать своего ребёнка, что бы он ни сделал; сначала нужно разобраться, что происходит, и при необходимости вмешаться.
Мягкость может быть рычагом
И всё же, вопреки всему, Лео Тиммерс часто смеётся. Он соткан из юмора и жизнерадостности — качеств, которые сияют в его книгах. «У меня всегда был очень позитивный настрой. Я просыпаюсь каждое утро с энтузиазмом. Да, даже в сегодняшнем мире. Я не слеп к тому, насколько он суров и труден. Во время работы я слушаю новости и подкасты. Рисование — мой якорь, но точно не кокон, чтобы отгородиться от мира. Мне нравится и спорить, особенно с людьми, у которых жёсткие взгляды. Тогда я мягко, но настойчиво им противостою».
— Профессор Бритта Бенерт из Страсбургского университета хвалит вас за выбор мягкости как «оружия против поляризации и упрощения». Вас также могли бы упрекнуть в излишней мягкотелости.
— Это правда: самое страшное, что я нарисовал до сих пор, в книге «Где же дракон?», — это три рыцаря, которые сами себе причинили боль (заливается смехом). Но чего бы достигла агрессия? Боль порождает только боль. Я считаю, что искусство — это конкретный акт человечности. В дискуссиях мягкость тоже является рычагом. Когда я высказываю альтернативное мнение, некоторые люди находят это очень тревожным.
— Какие мыслители вдохновляют вас больше всего?
— Я черпаю мужество в преданности молодых активистов. Я считаю, что мы обязаны сами себе сохранять надежду. Я не мог бы творить с позиции цинизма или пессимизма. И хотя «надежда» может звучать пусто, какова альтернатива? Если люди говорят, что больше не хотят детей, потому что у них нет будущего, я думаю: дети и есть это будущее. Вот почему так важно предлагать им качественные книги и читать им вслух.
— Вы называете своими яркими примерами Вольфа Эрльбруха, Томи Унгерера, Макса Велтхейса и Мориса Сендака.
— Несомненно. Кстати, знаете ли вы, что книга «Там, где живут чудовища» Сендака изначально называлась «Там, где живут дикие лошади», но он нашёл лошадей слишком сложными для рисования? Ещё бы мне не знать! (смеётся) Но что Сендак сделал и на что я бы не осмелился в «Кики и я» без него, так это создал развороты без слов. Мне нужна была эта пустота, чтобы сделать ощутимой силу стихий: моря, зимы, ночи. Я не вижу величие природы как разрушительное, а как всеобъемлющее. Художник, который делает это потрясающе, — Каспар Давид Фридрих. Всего два года назад я увидел несколько его полотен в Музее изобразительных искусств в Лейпциге. Его техника и интенсивность поразили меня до глубины души.
Что растёт медленно, то растёт, чтобы остаться
Велосипедная поездка Лео Тиммерса по Западному Корку в Ирландии стала одним из источников вдохновения для создания книги «Кики и я». «Мы — Джина, наша младшая дочь Мара и я — петляли по многочисленным полуостровам, мимо впечатляющего океана, во власти внезапных ливней или столь же внезапного солнца. Я понял, что нашёл место действия для Кики и Полли и что мне нужно отбросить всякий анекдотизм. Речь шла только о них двоих, вместе, но таких маленьких на фоне огромного целого. Некоторые писатели клянутся, что „больше значит больше“, но сдержанная эмоция — это то, что работает для меня».
— Как вы считаете, кто из романистов достигает этого лучше всего?
— Недавно я прочитал «Плоть» Дэвида Салая. Фантастика, хотя это странно звучит для такой напряжённой книги, которая открывается сценой, где главный герой-подросток посвящается или подвергается насилию — я не знаю, как это назвать, — со стороны женщины постарше. Поскольку Салай описывает всё это так холодно, это бьёт ещё сильнее. Мне кажется, он относится к тебе как к серьёзному читателю, не описывая слишком много и просто погружая тебя в самую гущу событий.
— Вы тоже сокращаете, чтобы добраться до сути?
— Ах, я делаю сотни вариантов! Сомнение может наносить сильные удары, но создание хорошей книги, по-видимому, зависит от того, как ты его преодолеешь. Знаменитый графический дизайнер Пол Рэнд сказал: «Если ты перестаёшь становиться лучше, ты перестаёшь быть хорошим». И самый главный урок: чем дольше ты работаешь над чем-то и чем более предан этому, тем ближе ты подходишь к сути. Многие книги, которые я когда-то быстро иллюстрировал на заказ, исчезли, но мои собственные, те, в которые я вложил душу, всё ещё живут. Я так счастлив, что у меня был шанс расти, по сути, (тихо смеётся) с всего лишь одним талантом. Сегодня многие молодые люди страдают от переизбытка выбора, но мои возможности были так ограничены, что я должен был преуспеть.
|
Самые красивые концы двусмысленны
Лео Тиммерс говорит, что его величайшая радость — неудивительно — это то, что ему больше никогда не нужно идти в школу. «И то, что я вырвался из крысиных бегов. Конечно, я тоже привязан к экономическим реалиям, но в основном мне удалось найти свой собственный ритм здесь, в своей мастерской. Мы с Джиной всегда поддерживали друг друга в этом. Например, я тоже подбадривал её, когда она, будучи взрослой, пошла в университет. Знаете, мы прошли долгий путь с тех пор, как встретились на молодёжной вечеринке в год падения Берлинской стены. С самого начала она заставляла меня смеяться. Она даже безумнее меня. У нас великолепные дочери, которые сейчас находят свой собственный путь: Луна изучает психологию, Мара — архитектуру».
— Как семьянин, как вы переживаете, когда дети покидают гнездо?
— Преобладает благодарность за то, что они формируют свою собственную жизнь и мнения, но нам с женой всё ещё трудно поверить: ещё вчера они были просто девочками. Из-за травли Луне пришлось раньше найти свой собственный путь, отделиться от друзей. Всего в шестнадцать лет она уехала по обмену в Венгрию на полгода; сейчас она учится в Маастрихте. Возможно, нам пришлось отпустить её немного более резко, чем другим родителям, и это чувствуется в «Кики и я».
— Случайно ли, что слова названия [Kiki & ik в оригинале на нидерландском] являются анаграммами?
— Я редко намеренно всё продумываю, в этом магия моей профессии. Но я одновременно и ребёнок, который когда-то давно в Хауталене открывал для себя мир, и лошадь, которую оставляют позади, когда Кики взрослеет и следует за любовью. Кроме того, я ещё и отец, который ищет решение для изоляции Полли.
— На последней картинке две фигуры бегут вниз по склону.
— Гора покорена. После этого путь легче. Я больше не буду это интерпретировать. Мне кажется ужасным, как многие детские книги пытаются всё объяснить. Для меня самые красивые концы двусмысленны. Рай и тёмная туча — это и есть жизнь. В современном мире мы, кажется, хотим защитить себя и уж точно детей от всех напастей. Но потеря и боль — часть жизни. К счастью, есть огромное количество вещей, которые можно преодолеть, и необязательно становиться жертвой. Если «Кики и я» сможет посеять эту надежду в нескольких маленьких головах, я буду очень счастлив.
|
— И что вы будете делать дальше?
— Каждый творческий процесс — это как туннель, из которого ты выползаешь другим художником, другим писателем и, возможно, другим человеком. Сейчас это так и есть, потому что с этой самой объёмной и самой личной книгой-картинкой я совершил совершенно новый поворот. В моём ящике стола всё ещё лежат несколько замечательных идей, но я спрашиваю себя: соответствуют ли они ещё тому человеку, которым я стал? Я не знаю, я пока откладываю всё это на время.