В какой-то мере этот роман — ответ всем тем авторам и произведениям, которые я читала без удовольствия в школе. Интервью с Валей Филиппенко
«Маша что-то потеряла» — нежная и смешная история о взрослении, обернутая в метафорическую хрупкую упаковку личного дневника подростка.
Книгу написала Валя Филиппенко — экс-журналист и детский писатель, автор книг «Папа ищет работу», «Квадратный тигр», «Пафка и шкаф» и других. Сказки, повести и сборники стихов Вали опубликованы в издательствах «Самокат», «Строки», «Альпина.дети», «Белая ворона» и «Бадабум» общим тиражом более 65 000 экземпляров. Дебютная повесть «Папа ищет работу» была переведена на китайский язык, а новогодняя сказка «Баба-Яга на Новый год» вдохновила режиссёра Александра Войтинского на создание фильма «Яга на нашу голову». В сервисе «Строки» выходит авторский подкаст Вали «Не спи, Белоснежка» о восприятии сказок и чтении. С 2023 года Валя начала преподавательскую деятельность и ведёт курсы по сторителлингу и писательским практикам, в том числе для Большого детского фестиваля и школы Band.
Мы поговорили с Валей о том, как дневник о подростковой тревоге и потере себя превращается в разговор с читателем, почему метафора лучше всего передаёт ощущение «сломанного» тела и разобранного сознания, как удалось переписать финал и сделать его счастливее и кому на самом деле адресовано это признание в любви.
— С чего началась эта история: с образа девочки, у которой исчезает что-то важное, или с ощущения подросткового состояния, которое трудно описать словами?
— Моя самая первая книга «Папа ищет работу» выросла из фразы, пришедшей мне в голову на балконе в красивый закат, и история про Машу также возникла летом на балконе — но сразу целым образом девочки, у которой нет рук. Эта девочка стояла, как Венера, на постаменте в художественной школе. И отсутствие конечностей в её случае ощущалось не как трагедия, особенность развития или какая-то травма, а психологическое и временное явление. И так как эту книгу я начала писать уже издав несколько других своих сочинений, то почувствовала, что к появившемуся образу нужно отнестись максимально деликатно, всмотреться в него и попробовать понять, почему у героини нет рук, почему она стоит на постаменте в художественной школе и что она в этот момент чувствует. И вот так этот образ разросся и превратился сперва в синопсис, а потом и в отдельное произведение, написанное в формате дневника.
— В книге внутренние переживания становятся буквально физическими — исчезают колени, сердце, голос. Это метафора или попытка максимально точно передать подростковый опыт?
— Отсутствие конечностей в произведении — это, конечно же, метафора. Метафора прокрастинации и потери фокуса внимания. То, что происходит сегодня не только с подростками, но с любым человеком. Мы все вовлечены в цифровой мир,. При этом история Маши в какой-то мере автобиографична, потому что в детском возрасте у меня нередко возникали не страшные, но все же какие-то проблемы со здоровьем. И я пыталась мысленно прощупывать тело и разобраться, где же что-то случилось, как же с этим справиться и это починить. И страх заболеть — он со мной был и остается, к сожалению, и сегодня. Но мы все хотим быть здоровыми и жить долго. Я перенесла рефлексию об этом страхе в текст, заодно попытавшись объяснить самой себе, как избежать потери контакта с телом или как при потере этот контакт восстанавливать.
— Как вы поняли, что эту историю нельзя рассказать «реалистично», нужен именно такой — немного фантастический — язык?
— Я — эскапист и довольно часто ухожу от реальности. И в литературе говорить о реальных вещах у меня не очень получается. Я, скажем так, часто выбираю форматы и темы, в которых смысл можно донести не только через прямое высказывание, через какой-то доказанный факт, но и через некое допущение реальности — волшебное или фантазийное, — что позволяет и читателю, и автору в моём случае расширять сознание и подпускать разные возможности к себе поближе. Как мне хочется верить, подпускать к себе счастье.
— Как вы работали с текстом: это была цельная история или она складывалась из отдельных эпизодов, как дневник?
— Из образа девочки без рук я сперва вырастила короткий синопсис, который уместился в одно сообщение в Телеграме. А далее расписывала его как дневник, от главы к главе, иногда перечитывая и меняя некоторые из них местами. И ещё я переписывала концовку. В первой версии романа, написанной в двадцать первом году, была немножко другая концовка. В ней было меньше радости и меньше хороших событий. А во время работы над текстом с командой «Поляндрии», перечитывая и редактируя главы, я увидела возможность сделать концовку более радостной и светлой. Увидела, как я готова её переписать и переделать финал.
— Были ли сцены, которые было особенно трудно писать, — потому что они слишком близкие или болезненные?
— Нет, среди всего текста не было ни одного фрагмента, который мне было бы сильно тяжело писать. Напротив, некоторые фрагменты было очень весело сочинять.
Вообще, текст писался на одном дыхании. Зачастую я пишу легко, как будто выплёскиваю из ведра воду. Для меня это показатель искренности и вдохновения.
Я писала иногда по одной главе, которая могла быть очень короткой — всего несколько строчек. Иногда — сразу несколько глав, целый эпизод, например, историю про девочку из школы Маши, которая попала в ДТП и потом у неё пропал голос.
Есть пара эпизодов, подсмотренных у друзей. Поэтому есть, например, посвящение моей подруге Севде, которая рассказала историю про сочинение текста для надгробий. Это реальный факт: Севда ездила в лагерь «Сириус», у них было такое задание, и я попросила у неё разрешения включить историю в книгу. И согласовывала с ней этот фрагмент — получилась почти документалистская, журналистская работа.
Возвращаясь к финалу: я стараюсь не обманывать себя, не идти на поводу жанровых стереотипов и не пытаться убедить читателя в своей правоте или в подлинности текста. Первая версия финала, которая не будет опубликована, в момент написания казалась мне верной. А потом, при редактировании, я перестала чувствовать ограничение внутри себя и допустила возможность такого — ныне существующего, весьма позитивного финала. Наверное, здесь повлияли два с половиной года, которые прошли между работой над черновиком и итоговой редактурой, и события в моей жизни — частично очень хорошие события, добавившие мне веру в счастье, которую я смогла перенести в текст.
— Есть ли в книге моменты, которые остались почти без изменений с первого варианта?
— Да, и их довольно много. Вообще, текст для меня непривычно объёмный — около пяти авторских листов. Без изменений осталось примерно 80%, а может, и 85% текста.
Редактор очень нежно и бережно относился к авторскому стилю, и мы особенно не меняли моменты, которые могли быть спорными, но оказались допустимыми для такого формата и стилистического решения.
— В книге очень сильное ощущение тела — и одновременно его хрупкости. Как вы находили этот баланс?
— Мне не пришлось находить баланс искусственно. И во время написания текста, и — как это удивительно или не удивительно — во время редактуры я ощущала хрупкость своего тела. Поэтому эффект достигнут естественным путём. Именно так, как написано в тексте, я ощущаю свою собственную оболочку: моментами очень сильную, смелую, готовую на рывки, а иногда очень слабую, требующую защиты и заботы.
— Почему для вас было важно «показать» эмоции через физические изменения, а не просто описывать чувства?
— Потому что убедительность — чувствительна. Когда читатель через похожие соматические реакции ощущает опыт героя, он может прожить его буквально физически. А в современную эпоху, с невероятным обилием контента — цифрового, визуального, — и обилием событий у авторов нет времени на расшаркивание или множественность вариантов. Нужно сразу доносить свою мысль и идею.
— Есть ли у вас ощущение, что подростковый опыт вообще трудно выразить напрямую — и поэтому возникает такой язык?
— У меня нет такого ощущения. Но я, к сожалению, в своём подростковом возрасте не столкнулась с хорошим young adult’ом. В библиотеке, которую я активно посещала школьницей, был потрясающий отдел классики, а вот современной литературы для подростков там практически не было. И тексты, которые писались для тинейджеров, мне очень не нравились. Поэтому в какой-то мере этот роман — ответ всем тем авторам и произведениям, которые я читала без удовольствия в школе. Но я уверена, что есть прекрасные современные произведения про взросление, написанные в реалистичном стиле, — и российских авторов, и иностранных. Просто в моём случае метафоричность языка и образов мне присуща и комфортна. Но это не единственно возможный и верный вариант.
— Где для вас проходит граница между метафорой и реальностью в этой истории?
— Мне трудно ответить, потому что и в реальном мире я всё время что-то додумываю, домысливаю и ощущаю немного специфически. И в целом у меня есть подозрение, что все люди имеют какой-то свой спектр ощущений и эмоций. Все указанные нормы, стандарты — это средняя температура по больнице, усредненное значение, необходимое для ориентира и маркетинга. А в человеческой природе всё индивидуально и уникально. Поэтому я искренне верю, что предметы и материальный мир, с которым мы контактируем ежедневно, имеют какой-то набор памяти, который они могут транслировать. А наше сознание ещё сильно не изучено. Мы действительно не знаем до конца всех возможностей мозга.
— Каким был ваш подростковый возраст — больше про свободу или про тревогу?
— Могу сказать, что как такового классического подросткового периода с бунтами, скачками гормонов, уходами из дома и скандалами у меня не было. Большую событийную нагрузку взяла на себя моя сестра-двойняшка. А меня подростковые гештальты нагоняли уже около двадцати лет.
Было много тревоги: у меня довольно тревожная бабушка и не такая сильная мама, которая могла бы меня от бабушкиной тревоги защищать. Поэтому да, я скорее была тревожным подростком. Но был и очень высокий уровень концентрации. Я сдавала шесть ЕГЭ, участвовала в олимпиадах, в шоу «Самый умный», занималась спортом и модельным бизнесом. Нельзя сказать, что это всё было здоровым естественным путём и я не тратила ресурсы здоровья, — конечно, тратила. Но мы все как-то тратим свои ресурсы.
Свобода была в плане учёбы. Я выбирала, чем увлекаться, к каким экзаменам готовиться, в какой вуз поступать — за что очень благодарна родителям и особенно маме. Было много поддержки и в том, что я решила готовиться без репетиторов, не считая английского, и тут меня тоже поддержала семья И это тоже элемент свободы.
— Было ли у вас ощущение, что «что-то внутри исчезает или меняется», как у героини?
— Конечно, да. У меня почти на год позже, чем у сестры-двойняшки, начались месячные. И весь этот год я их очень ждала, так что это — автобиографичная подробность. А тревожность, страх заболеть и попытка промониторить тело — со мной с ранних лет. Была история, когда мы приехали на море с родителями и я начала плохо себя чувствовать. Это был второй год подряд, когда я на море заболевала воспалением лёгких, что ужасно расстраивало и злило мою семью и вызывало у меня чувство вины. Я хорошо помню, как лежала в жару, у меня поднималась температура, и было ощущение увеличенных конечностей: нервная система реагировала на температуру и гиперболизировала образ гомункула. Образ этот — модель нашего восприятия себя, с огромной головой, большими конечностями, особенно руками и стопами, потому что там много нервных окончаний. Так рисуют гомункула и так себя иногда ощущаешь — особенно при болезни.
— Что в подростковом возрасте было самым сложным — отношения с родителями, с собой или с другими?
— Я сейчас даже не могу точно воспроизвести, что было сложнее всего. Были моменты, когда было очень сложно выстраивать отношения в семье — с сестрой, с бабушкой, с папой, с мамой, наверное, в меньшей мере. С собой были трудности, но они затёрлись трудностями взрослого возраста. С одноклассниками тоже были трудности. В начальной школе был буллинг, а в средней возникла сложная ситуация, когда в новой школе меня начала буллить моя же сестра. И тут мне даже сложно отделить плевелы от зёрен и сказать, что было сложнее: общаться с сестрой или с одноклассниками. Это — пикантный момент в биографии, который, наверное, тоже наложил отпечаток. Но я стараюсь помнить хорошее, и этот эпизод тоже уже сильно подзатёрся. Точно не воспроизведу, что же там было такого, просто помню, что было дискомфортно.
— Был ли момент, когда вы почувствовали, что начинаете себя понимать?
— Конечно, да. Но, наверное, теперь мне кажется, что только последние пару лет я начала себя понимать. Хотя и в двадцать иногда думалось : «Ах, вот оно что! Ну вот теперь-то я точно начала себя понимать!»
В подростковом возрасте не помню, чтобы я говорила себе: «Вот это да! Теперь я себя понимаю». Это осознание пришло где-то после двадцати пяти, после нескольких лет психотерапии, накопленного опыта и ошибок, которые я терпеть не могу совершать и вспоминать, но они, конечно, есть.
Но я не исключаю, что есть подростки, которые довольно быстро начинают себя понимать. Мне везло с интуицией, довольно здоровым обменом веществ и психикой. Поэтому многое происходило благодаря биологии и природным данным.
— И все же Маша — это собирательный образ или ваша тотальная проекция?
— Я уже довольно много рассказала об автобиографичности героини. Могу добавить ещё одну подробность: в этой истории в качестве папы я описала не своего отца, а бывшего молодого человека, с которым у нас была большая разница в возрасте. Я до сих пор могу представить его как очень хорошего отца. А ещё, конечно, разные персонажи — это части моей психики или моих представлений о себе. Лариса Геннадьевна — надёжный взрослый, которым мне хотелось бы быть для себя и для будущих детей. Маша — это подросток, которым я не стала и не была. Мама Маши — тоже надёжный взрослый, которым мне, возможно, хотелось бы быть, но которым я, наверное, немного боялась бы быть, потому что в её жизни есть драма и очень грустные события, которые никому не пожелаешь.
— В книге много любови, неловкости, страха быть отвергнутым. Почему вам важно было об этом говорить?
— Об этом хочется говорить, потому что это очень сильно волнует и подростков, и людей в целом. Мы все постоянно сталкиваемся с чувствами, которым не можем дать названия, которые сложно узнать и принять в себе. И это как раз та самая неловкость. Или эти чувства вызывают неловкость. Подросткам с этим особенно сложно, потому что их раскачивает гормональная нестабильность, отсутствие опыта, а ещё вдруг наваливается давление огромного мира, социальных норм и событий. Поэтому мне хочется поддержать молодых людей или взрослых, которые возьмут эту книжку в руки. И не дать им ответы на все вопросы — у меня их нет, — а дать ощущение, что они не одни с такими проблемами. Что с этим сталкивается очень много людей. И это можно прожить. Ну, или, по крайней мере, напомнить — что «и это пройдёт».
— Насколько для вас важна тема семьи — особенно сложных отношений с родителями?
— Тема семьи и распада семьи, развода, для меня очень важна, потому что развод родителей случился и со мной. Папа и мама разводились — и я переживала очень остро эту историю. И хотя потом поженились во второй раз, осколки нескольких лет их жизни порознь и с другими партнерами — я выковыриваю из себя до сих пор И понимаю, что это опыт, с которым читатели и вообще аудитория сегодня сталкиваются часто. Огромное количество семей распадается. И говорить о подростковых проблемах в отрыве от того, в каком состоянии находятся их родители, в каких они с ними отношениях — невозможно. Потому что трудности крайне сложно преодолеть, если ты один и не чувствуешь поддержки дома. Нужно учитывать контекст каждого героя.
— Есть ли в книге сцена, которая для вас про «самую честную правду»?
— Я могу сказать, что вообще вся книга написана на пике возможной для меня искренности, соизмеримой с моральным эксгибиционизмом. Я помню, когда написала главу о том, как Маша рассматривает свои трусы в ванной, подумала: «Вау, я так могу?»
Писать про трусы — пикантно. Но... все так делают — в смысле, рассматривают себя, свои предметы нижнего белья. Правда?
Завести разговор про критические дни, которые ты очень ждёшь, и признаться, что все вокруг уже «да», а ты ещё нет, — это очень откровенно, очень ранимо. Рассказывать о том, как Маша совершала подлости, пытаясь отомстить папиной новой подружке, — это тоже искренне. Я так не делала (не мстила), но мне что-то подсказывает, что, будь мои родители немного другими и не сойдись они во второй раз, а продолжи общаться с новыми партнёрами, я бы могла вести себя именно так. Рассказ о том, как Маша переедает, съедая продукты из холодильника, — очень честен для меня. Смущение от первого поцелуя — тоже невероятно честно. Воспоминания о перехватившем дыхании после падения и ужас от того, что не можешь говорить, — это тоже было со мной. Сложно выделить одну сцену. Я бы сказала, что огромное количество глав в книге — это пробившаяся наружу искренность и ранимость, которой я просто дала волю.
— Кем вы мечтали стать, когда вырастете?
— Когда я была маленькой, я мечтала стать писателем. А ещё я хотела, чтобы у меня было ателье, и я бы шила в нём платья. Первая мечта уже сбылась, вторая пока нет, но ещё не вечер, как говорится (улыбается). Хочется верить, что и она сбудется. Когда мне было десять-одиннадцать лет, я мечтала о большой семье с восемью детьми. Но сегодня мне почти тридцать три, и у меня пока нет ни одного ребёнка. Кажется, эта мечта становится всё сложнее в исполнении — как родить восьмерых детей, теперь мне представить трудно.
Знаете... в современном обществе довольно легко признаваться в материальных мечтах — о бизнесе, автомобиле, образовании, карьере, — но не так часто мы открыто говорим о том, что хотим семью и детей. Или внуков, это у кого-то следующий этап. А мне хотелось бы легализовать право говорить о таких вещах. Или даже не легализовать, а вернуть теме актуальность.
— Что вам нравилось делать в детстве больше всего?
— Я обожала сочинять, правда, в основном стихи. Очень любила рисовать и танцевать. Танцевать нравилось всегда! Нравится сейчас, потому что с моим холерическим типом постоянно необходимо движение. А танец — очень органичный вид движения.
Ну и, конечно, я очень любила читать. Помню, как специально прикинулась больной и нагрела градусник на батарее — чтобы остаться дома и дочитать «Незнайку на Луне». Мне не хотелось идти в школу, хотелось читать дома. Меня за это никто не ругал, папа потом даже меня похвалил и сказал, что сам так в детстве делал. После этого я больше не повторяла эту выходку, но сейчас о ней приятно вспомнить.
— Какая книга была самой любимой в детстве?
— Не могу назвать одну-единственную. Был период, когда я восхищалась «Маленьким принцем» Сент-Экзюпери, как и всё моё поколение, я болела Гарри Поттером. Было время, когда я очень любила «Незнайку на Луне» и всю серию про Незнайку. Ещё мне очень нравилась «Бесконечная история» — про мальчика, который придумывал имя для феи, чтобы спасти её и целую волшебную вселенную. Я любила и восхищалась разными книгами и ни одной не могу отдать предпочтение — это было бы несправедливо. Ещё я очень любила научпоп, обожала журнал «Эрудит» с научными статьями, они вызывали почти спортивный интерес.
— Что бы вы сказали себе-подростку?
— Я бы сказала, что я молодец. И обнимала бы себя чаще.
Мне и сейчас хотелось бы почаще себя хвалить. Поддержка и доброе слово нужны любому человеку в любом возрасте. Ещё я бы сказала: «Не бойся» — потому что страх и тревога присутствовали в моей жизни с рождения. И ещё, наверное, важно было бы сказать, что не всё, что мне говорят, — правда. Посоветовала бы себе больше доверять интуиции, сердцу, телу. Это очень важно — и подросткам, и взрослым.
— Кому вы на самом деле признаетесь в любви этой книгой?
— Маме, которая очень хрупко, нежно и тонко любит нас с сестрой — любила и любит сейчас. И не всегда у неё была возможность и смелость выражать свои чувства так, как она, наверное, могла бы. Ещё я признаюсь в любви себе — той тринадцатилетней девочке, которая, несмотря на страхи и чужие убеждения, продолжала делать то, что ей нравится. И себе сегодняшней — очень слабой, которой бывает тяжело, у которой нет иногда внешней поддержки, но которая пытается найти её внутри себя. Потому что иногда оказывается, что можно просить помощи во внешнем мире — и ты её найдёшь.
А иногда, даже в самые тяжёлые моменты, оказывается, что помощи можно найти только внутри себя.
Олеся Фокина